Я скучаю по ней. Эта лгунья даже не сказала своего настоящего имени. Да что имя! За те сотни лет, что мы путешествовали вместе, она меняла тела как перчатки. И угадать, кем она предстанет передо мной в следующий раз, мужчиной или женщиной, было невозможно. В нашу первую встречу это был молодой парень. В ту последнюю ночь, перед тем как меня выбросило из чужого мира, она была изящной девушкой.
Она бросила свои последние слова: «Я приду к тебе позже». Сказала так мягко и легко, словно подарила мне алую розу, а в следующий миг безжалостно толкнула в ревущую червоточину пространственного окна, вернувшую меня в Москву.
Боги, как я мечтал вернуться в Москву! Как я был счастлив снова оказаться дома. По меркам Москвы мое исчезновение длилось всего два года. Почти всё осталось прежним, но я врастал в эту некогда родную жизнь так же мучительно медленно, как когда-то обживался в чужом мире, где мне приходилось отчаянно выживать. Вернувшись, я был оглушен. Оказалось, что к нормальности тоже нужно привыкать. И неизвестно, где адаптация давалась труднее.
Сначала меня распирал энтузиазм. Восторг от неожиданного спасения выплескивался на окружающих, эйфория не отпускала месяцами. На этой бешеной энергии я занялся писательством, издал несколько успешных романов о червоточинах и параллельных мирах. Но постепенно счастье «возвращенца» стало перечеркивать смутное, липкое чувство одиночества.
Проходили недели, а она не появлялась. Шли месяцы, её не было. «Роза обещания» в моей душе теряла лепестки с каждым разочарованным вздохом. Я ждал её как сумасшедший. Прошло уже несколько лет, но ее все не было. Что с ней произошло? Сам я вернуться не мог, и похоже умереть тоже. Не знаю как, но я оказался из тех долгожителей, кто оставив на теле тысячи шрамов, ни один из них не способен был стать смертельным. Я просто застрял в Москве в вечном ожидании, прижимая к груди увядающий «цветок надежды». Я подсознательно заглядывал в глаза каждому прохожему в толпе, надеясь наткнуться на взгляд, поглощающий свет.
Она была моим единственным близким существом. Единственным, кто помнил меня настоящим с самого начала, ведь её проклятием и даром было сохранять память жизней, которых она коснулась. Она была моим зеркалом, моим отражением. Без неё я рисковал потеряться в море лиц, мелькающих вокруг, как бабочки-однодневки. Она была тем единственным вековым деревом, на которое я, словно плющ, навешал свои чувства и воспоминания. Этот стержень не давал мне сгинуть в хаосе, направлял меня. И я его потерял.
