Пятый час смены. Пятый час Сергей слушал, как металл плачет.
Фреза вгрызалась в титановую болванку с глухим, утробным воем. В цехе механической обработки «Промтяжмаша» звуки никогда не были чистыми. Это была какофония из визга фрезы, шипения эмульсии и низкого, давящего на диафрагму гула. Но Сергей различал их все. Для обычного человека это был просто шум, под который хорошо спится в маршрутке. Для Сергея это была партитура.
Он чувствовал станок Deckel не руками, а лопатками. Через резиновые боты вибрация пола передавалась в кости. Ритм. Метроном. Вдох — подача, выдох — отвод. Когда-то, в прошлой жизни, на вышке с колючкой, он так же слушал периметр. Там тишина означала беду. Здесь тишина означала брак.
Сергей вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя серый след. Осень за стенами цеха выдалась гнилой. Слякоть и ранние сумерки просачивались даже сквозь мутные, десятилетиями немытые окна под потолком. Свет люминесцентных ламп делал лица всех мертвенно-зелеными, как у утопленников.
— Серёга, ты сегодня с той стороны заходишь или как? — голос Игоря вырвал его из транса.
Игорь подошел бесшумно, несмотря на свои сто килограммов живого веса и тяжелую походку. Он держал в руках две металлические кружки, от которых шел пар. Чай. черный и горький до тошноты, как любил Игорь.
— Зайду, — Сергей кивнул на Deckel. — Надо снять еще три сотки. Если этот поглотитель допусков опять не скинет размер.
Станок прозвали так за то, что он непредсказуемо «съедал» калибры. Старая немецкая техника, капризная, как примадонна. Но капризы Deckel были понятны. Их можно было вычислить, просчитать, укротить.
Вибрация пола изменилась.
Сергей замер. Чай в кружке Игоря пошел мелкой рябью. Это не был звук. Звук — это то, что бьет по барабанным перепонкам. Это было давление. Низкочастотная волна, инфразвук, который тело ощущало как надвигающуюся грозу, хотя небо за окном было затянуто ровной бетонной серостью.
Прессовый цех. Соседний ангар.
Там стоял «Зверь». Старый немецкий гидравлический пресс, установленный еще в восьмидесятых. По документам он проходил как «П23.4», но рабочие звали его «Зверем» за мощь и за то, что после него от металла оставались только плоские блины.
Три месяца назад у «Зверя» поплыл фундамент. Бетонная подушка, залитая еще при Брежневе, дала трещину. Но план горел. Директор распорядился не останавливать линию. «Подложите доски, укрепите распорками», — бросил он главному инженеру.
И «Зверь» начал петь.
Низкая, утробная нота, на грани слышимости. Она проникала сквозь беруши, сквозь двойные стекла респираторов, сквозь толстые кости черепа. Она оседала в желудке липким страхом.