В Ирмауне никого не хоронят уже сто сорок лет, и поэтому по ночам кто-то должен подбирать с улиц руки.
Тавьер Ним подбирал их с шести лет. Он выходил, когда на нижних террасах гасили последние лампы, а наверху, в Иммарре, ещё играла музыка и белые дома Салварр, Тэнгорр и Веш висели над Тэмхой, освещённые изнутри, как бумажные фонари над грязной водой. Брал мешок из толстой шерсти, подбитый овчиной, чтобы внутри было тепло, фонарь с закопчённым стеклом и длинные железные щипцы, которыми никогда не пользовался, и шёл туда, где шуршало.
Шуршало везде. Днём этот звук тонул в голосах, в стуке вальков у красилен, в скрипе тележек, на которых родня вывозила стариков погреться на солнце. Ночью он поднимался из водостоков, из-под крылец, из щелей мостовой, и если постоять, в нём различались отдельные голоса: скрип ногтя по камню, шлепок ладони о лужу, сухое птичье постукивание пальцев. Крэнна ползла к теплу. Руки, отпавшие от хозяев, ступни, пальцы, уши. Однажды язык: три ночи подряд он полз вверх по Красильному спуску, оставляя на камнях влажную полосу, и всё пытался что-то выговорить. Ничто из этого не умирало, как не умирает в Ирмауне ничто, раз начавшее жить. Оно остывало, находило стену потеплее, сбивалось в пучки, похожие на спящих щенков, и, должно быть, видело сны.
Что им снится, Тавьер не знал. Вурха Тенн говорила, что им снится, будто их ещё не отрезали. Вурха говорила много чего, и половину нельзя было повторить при матери.
Он шёл по нижней Тэмхе вдоль стен, и фонарь выхватывал из темноты то одно крыльцо, то другое. На крыльце красильщика Обба сидел сам красильщик, вернее, то, что от него поднималось над ступенями: грудь, голова, одна рука. Всё, что ниже пояса, лет сорок назад ушло в камень, и ступени в этом месте были тёплыми и чуть вздымались, когда он дышал. Он спал с открытыми глазами. Белки у него за девяносто лет у чанов посинели, и в темноте глаза светились слабо, по-рыбьи. Рядом стояла миска под тряпкой: утром придёт кэйна Тумма, оботрёт его, накормит с ложки и расскажет, кто вчера с кем подрался у прачечной. Тавьер кивнул ему. Пальцы на колене шевельнулись: «И тебе».
