Санкт-Петербург дышал осенним туманом. Он стелился по граниту набережных, заглядывал в высокие окна казённых домов, превращал фонари в расплывчатые пятна света. В кабинете чиновника особых поручений Министерства финансов Сергея Андреевича Воронцова было тихо. Лишь потрескивали дрова в камине да тикали часы под стеклянным колпаком. Но Воронцов не слышал ни того, ни другого. Весь его мир сузился до черно-белых клеток разлинованной кожаной доски и двенадцати простых, круглых деревянных шашек.
Он не играл. Он изучал позицию, рождённую в его голове несколько дней назад. Пальцы его, длинные и нервные, застыли в воздухе, будто дирижируя незримым оркестром возможных ходов. Воронцов был чемпионом дореволюционной России, титаном, чьё имя в узких кругах произносили с тем же трепетом, что и имена шахматных маэстро. Но слава его была камерной, почти подпольной. Шашки – не шахматы. В них не было королевских покровителей, аристократического лоска, безумных пари светских салонов. В них была чистая, кристаллизованная логика. Математика конфликта на поле шестидесятичетырех клеток.
«Вот она, идеальная модель социума, – мысли текли размеренно, параллельно вычислению вариантов. – Все равны в начале. Все – простые. Нет „коня“, скачущего галопом привилегий, нет „ферзя“, сметающего всё с пути своей абсолютной властью. И уж конечно, нет короля – слабого, вечно прячущегося центра мироздания. Здесь каждый пешек – каждая шашка – может и должен стать дамкой. Через труд, через расчёт, через честное преодоление поля. Путь строг, правила ясны и справедливы для всех. Это игра для республиканцев духа, для тех, кто верит в торжество ума, а не в данность происхождения».
Шахматы же он мысленно сравнивал с кривым зеркалом жизни. Искажённым, уродливым. Там ценность предопределена, судьба вшита в саму форму фигуры. Пешка обречена оставаться пешкой, если только не пройдёт сквозь ад всей доски, и даже тогда её жертвуют без сожаления. Вся игра – апология неравенства, дворцовых интриг и тирании. «Игра для царедворцев», – прошептал он, сдвигая на доске чёрную шашку, блокирующую две белых. Элегантно. Решительно.
Внезапный стук в дверь вывел его из транса. Вошёл слуга с почтой на серебряном подносе. Среди казённых конвертов с гербами лежало письмо с парижским штемпелем. От Луи Шарля, французского коллеги, увлечённого статистикой налоговых сборов и, как вспомнил Воронцов, любителя игр.
