Глава 1. Человек, который не пишет сценарии
Я просыпаюсь в шесть сорок пять. Никакого будильника. Не потому что у меня врождённые хронометры, а просто мой организм привык к этому времени за десять лет однообразной жизни. Тело знает, что в шесть сорок пять надо подниматься, как будто кто-то нажимает кнопку где-то в глубине позвоночника. За окном всегда один и тот же вид: две бельевые верёвки, натянутые между бетонными блоками соседнего дома, и серая кошка, которая сидит на карнизе и смотрит в никуда. Она там появляется каждый день, в одно и то же время. Мы с ней никогда не здороваемся, но я знаю, что она меня видит. Она поворачивает голову ровно настолько, чтобы зафиксировать моё присутствие, и снова утыкается взглядом в пустоту. Может быть, у неё там тоже какой-то свой сценарий.
Я встаю, натягиваю старые спортивные штаны, иду в кухню. Квартира у меня маленькая, однокомнатная, с крошечной нишей для плиты и раковины. Запах здесь всегда один — застоявшийся табак, который я бросил курить два года назад, но который, кажется, въелся в обои, и сухой воздух от кондиционера. Я включаю чайник, достаю кружку. Кружка белая, с отколотым краем, который я каждый раз ощупываю пальцем, словно проверяя, не зажила ли рана. Насыпаю две ложки растворимого кофе, заливаю кипятком. Пахнет он кисловато-горько, как воспоминание о женщине, которую я когда-то любил, но уже не помню её лица. Я помню только, что у неё были длинные волосы и она носила серебряное кольцо на большом пальце. И что она ушла в дождливый вторник. Сейчас я не уверен, было ли это на самом деле, или я просто придумал эту сцену для одного из своих миров.
Кофе остывает за три минуты. Я пью его медленно, стоя у окна, глядя на кошку. Она никогда не шевелится. Только когда ветер шевелит верёвки, она чуть поводит ухом, но туловище остаётся неподвижным, словно вырезанным из серого камня. Интересно, видит ли она то же, что и я? Или для неё верёвки — это просто линии, а бетонный карниз — весь мир? Я не знаю. Я вообще мало что знаю о кошках.
Одеваюсь в рубашку — белую, дешёвую, купленную в универмаге за тысячу двести иен. Надеваю брюки, завязываю галстук, который ненавижу всей душой, но без которого в моей конторе не пропустят в проходную. Выхожу из дома в семь тридцать. Улица пуста. Только старушка с тележкой, полной пустых бутылок, и парень на велосипеде с сонным лицом. Небо над Токио сегодня такое же, как вчера — бледно-серое, как старая простыня, которую много раз стирали. Я иду к станции метро, шаркая подошвами по асфальту. В ушах — шум города, который ещё не проснулся, но уже начинает ворчать.
