Зал дышал хромом.
Гигантские своды Большого Бального Зала уходили в темноту, давя на плечи невидимой, рассчитанной алгоритмами тяжестью. Воздух гудел. Это был не звук, а физическая вибрация — низкий, вибрирующий бас серверов, спрятанных под мраморным полом, отдавался в зубах мелкой, противной дрожью.
Аэлия де Рошфор стояла у края танцпола, чувствуя, как тяжелый, расшитый оптоволокном шелк корсета впивается в ребра. Её плоть протестовала. Ткань не давала дышать полной грудью, но протокол дебютантки запрещал ей даже ослабить шнуровку. Любое отклонение от идеальной осанки фиксировалось камерами, а баллы социального рейтинга таяли бы быстрее, чем лед в шампанском.
Вокруг кружились пары. Их движения были откалиброваны до микрона. Улыбки — симметричны, как у фарфоровых манекенов. Идеальный, стерильный мир, где боль была искоренена, а вместе с ней — и всё остальное.
К ней приближался Герцог де Вандер.
Аэлия видела, как на его виске пульсирует серебряный порт для синхро. Он хотел «попробовать» её. Для пресыщенной элиты её страх был деликатесом, нелегальным наркотиком, который они высасывали через прямое подключение, оставляя «органиков» выжженными, пустыми оболочками.
— Мадемуазель де Рошфор, — голос Герцога был лишен вибраций, ровный, словно синтезированный модулятором. — Позвольте пригласить вас на кадриль. И на... сеанс. Моя нервная система так истощена светскими беседами. Мне нужна ваша... искренность.
Он протянул руку. Кожа на его перчатке была идеальной, слишком гладкой.
Аэлия знала: если их порты соединятся, он выпьет её панику. Он почувствует, как она боится за брата, как её тошнит от этого зала, как она хочет кричать. Но Аэлия не просто боялась. Прямо сейчас, глядя на его самодовольную, «хромированную» морду, она была зла.
Гнев — это токсин.
Она не стала отступать. Вместо этого она закрыла глаза и вызвала в памяти лицо брата, Лео. Лео с его пустой, «счастливой» улыбкой после установки Демпфера. Лео, который больше не узнавал её колыбельных. Она вложила в свой нейронный импульс всю ярость, всю грязную, липкую, органическую ненависть к этому миру. Она не стала прятать эмоцию. Она направила её.
Когда их запястья соприкоснулись и скрытые в коже порты щелкнули, раздался тихий треск.
Сбой.
Герцог дёрнулся. Его безупречная улыбка исказилась в гримасе животного ужаса. Его импланты не смогли переварить концентрат её ярости — они начали перегреваться, отторгая её плоть как вирус. От его виска пошёл тонкий струйка дыма, пахнущего горелым озоном и палёной кожей. Он рухнул на колени, хрипя и царапая мрамор идеально маникюрными ногтями.
