Роман
Часть первая. Осень
Глава первая. Три минуты
Счёт открывали после третьего урока, в кабинете, где пахло мастикой и старой бумагой.
Тимофей сидел на стуле, не доставая ногами до пола. Женщина за столом переворачивала страницы медленно, будто торопиться было чем-то неприличным. Её звали Нина Петровна. У неё были очень чистые руки и очки на цепочке.
— Фамилия.
— Ковалёв Тимофей Андреевич.
Она записала и достала из ящика книжицу в сером картоне, размером с ладонь.
— Смотри сюда. Здесь будет твоё время.
Книжица была пустая. Графы сверху, чистые линейки до самого низа.
— Сегодня ты сидел на уроках три часа. Слушал, писал. Это ты отдал. — Она обмакнула перо. — Твоё время, которое могло уйти на что угодно, а ушло вот на это, потому что городу надо, чтобы ты вырос умеющим.
Четвёртое сентября. Учение. Три часа.
И расписалась.
Тимофей взял книжицу. Она была почти невесомая, и от этого делалось странно: три часа его собственной жизни весили меньше яблока.
— А что с ними делать?
Нина Петровна впервые посмотрела на него прямо.
— Ничего. Они просто есть. Как рука. Ты же не спрашиваешь, что делать с рукой.
В коридоре толкались и кричали. Тимофей нёс книжицу двумя руками.
По дороге домой он остановился у булочной. Раньше он проходил мимо неё сто раз. Теперь остановился, потому что впервые в жизни у него было чем.
На картонке над буханками было написано от руки:
Хлеб пшеничный, 700 г — 3 мин. Батон — 2 мин. Булка с маком — 4 мин.
Он посчитал в уме и получил шестьдесят буханок. За один школьный день — шестьдесят буханок хлеба. Это оказалось так много, что он растерялся.
За прилавком стоял немолодой человек с мукой в бровях.
— Хлеба, — сказал Тимофей и положил книжицу, как видел у взрослых.
Пекарь посмотрел на единственную запись, и что-то в его лице переменилось. Он завернул буханку в бумагу, а книжицу отодвинул.
— Не буду списывать. Первый хлеб не списывают.
— Почему?
— Обычай. При отце так было. Первый хлеб мальчику — от города.
Тимофей взял свёрток. Он был тёплый снизу.
— А сколько там ваших минут? — спросил он вдруг.
Пекарь подумал.
— Моих — минута сорок. Месить, печь, следить. — Он посчитал на пальцах, беззвучно шевеля губами. — Мельника четырнадцать секунд. Тракториста, который поле пахал, — девять. Ещё возчик. Ещё те, кто на элеваторе. Ну и я стою, отпускаю, — это тоже время.
— А всего?
— Три минуты и получается. — Пекарь вытер руки о фартук. — Три минуты чьей-то жизни. Держи крепче, не урони.
Тимофей шёл домой и нёс буханку двумя руками.
Он думал вот о чём. Раньше хлеб был просто хлеб: лежал, кончался, покупали новый. А теперь в нём была минута сорок вот этого человека с мукой в бровях. И девять секунд какого-то тракториста, которого он никогда не видел и не увидит, и который сейчас, может быть, едет по полю и не знает, что девять секунд его жизни идут по улице Столярной в руках у мальчика.
