Злые, жадные глаза смотрели на нас через бездну космоса.
Война миров. Герберт Уэллс
6 августа 1945 года
Исторически так сложилось, что в это самый день старик ссутулился своей длинной спиной, точно как кривая сабля, и сделал последнюю в своей долгой жизни запись, со старческой долей безумия, идеальным каллиграфическим почерком или почти идеальным, с японскими закорючками, огромной перьевой ручкой надёжного советского производства, подарком великого вождя с именной поздравительной гравировкой. Посидел молча. Поразмыслил, со своими идеально чистыми пальцами свидетельствующими о немыслимой аккуратности. Затем тычком, словно отработанным дерзким выпадом поставил жирную точку не уродующую великолепный, каллиграфический идеал, ни на мё, из традиционной японской системы мер Сякканхо.
Так, завершив кропотливую работу над тяжёлым текстом, он вытянул свои беспечные старые губы под острым носом и нежно подул тихим дуновением на ещё влажную, выпирающую тушь, словно на свежий неглубокий порез на подушечке пальца навсегда маскирующий идентифицирующий отпечаток, или на кухонный ожог, который того однозначно стоит, если умеешь готовить вкусную еду, а не занят приготовлением семейного корма.
Старик вновь задумался слегка закусив пухлую, славянскую нижнюю губу уже со всей надуманной им щепетильностью и экзотичной, японской привлекательностью.
Как только начисто подсохло, то есть перестало блестеть и буквы приобрели всю необходимую матовость, этот самый старик наконец сдвинул в сторону промокашку и с приятным бумажным хлопком, без облака пыли в тусклом свете, закрыл тщательно прошитый блокнот из рисовой бумаги в кожаном переплёте, модель которого он предпочитал и обожал.
– Ну-с… вот и всё, – нашептал он себе под нос свою стандартную рабочую мантру знаменующую об окончании работ. На этот раз – в последний раз.
Он вновь подался законному размышлению, отчего прикрыл морщинистыми веками старческие дальнозоркие глаза и немного задремал. Очки он напрочь отрицал считая их проявлением слабости, отчего работал скорее интуитивно, как слепец привыкший к собственной квартире за долгие годы во мраке, слепец, выходящий время от времени на прогулку с тросточкой на массаж.
Записями старик занимался всю свою долгую жизнь. Даже, когда он просто о важном думал, рука его очерчивала в пространстве невидимый великий текст, любимой, словно невидимой, уже упомянутой тяжёлой перьевой ручкой тренирующей кисть подобно штанге атлета тренирующей немного другие участки тела у не столь интеллектуально одарённых, но, безусловно, уважаемых и физически одарённых личностей.
