Глава 1. Одуванчиковый свет
На планете Крошка утро пахло мёдом и мокрым камнем, а свет был таким густым, что его можно было намазывать на хлеб — если бы у Милы был хлеб. Хлеба не было. Была роса в напёрстке, тёмная грядка и звёздные одуванчики, которые росли из звуков, никогда не дослушанных до конца.
Планета была маленькая: Мила могла обойти её всю за полсотни шагов, но никогда не спешила. Зачем спешить, если под ногами поскрипывала мягкая, как войлок, трава, а каждый камень здоровался по-своему — один шёпотом, другой скрипом, третий просто теплом?
Мила жила в домике из старого чайника. Вернее, чайник был только крышей; стены она сложила из речных камешков, окно сделала из осколка синего стекла, а дверь — из крышки от жестянки, в которой когда-то хранились леденцы. Внутри пахло сушёными лепестками и медной стружкой. На полке стоял напёрсток, до половины наполненный росой. Каждое утро Мила поливала из него звёздные одуванчики.
Это были необычные цветы. Их стебли казались тонкими, почти прозрачными, а головки светились изнутри, будто в каждой спала маленькая лампа. Но главное было не в свете. Звёздные одуванчики росли из звуков, которые никто не дослушал: из оборванных песен, из несказанных «прости», из смеха, прерванного на середине. Мила не знала этого точно, но чувствовала: если долго стоять рядом с цветком и слушать, можно услышать чужой голос. Поэтому она никогда не срывала одуванчики. Она только поливала их росой и разговаривала с ними так, будто они могли ответить.
— Ну вот, — говорила Мила, наклоняясь над грядкой. — Сегодня ты вырос на целую пуговицу. Это много. Пуговица — это очень много.
Она разговаривала с цветами, потому что на Крошке больше не с кем было разговаривать. Впрочем, был ещё Тик.
Тик сидел на краю грядки, похожий на воробья, которого собрали из часовых пружин, медной проволоки и одного пёрышка, найденного в сугробе лунного света. Мила сделала его сама: когда-то ей было одиноко, и она собрала себе друга из всего, что нашлось под рукой. Тик не умел летать по-настоящему. Его крылья поднимались, дрожали, звенели, но поднять его над землёй не могли. Зато он умел слушать.
Его единственная песня была тихой: «тик-так-тик». Мила уверяла, что в этой песне слышен целый мир: как растёт трава, как остывает чай, как звёзды переговариваются с камнями. Но у Тика был и другой талант, о котором Мила догадалась не сразу. Он резонировал с недослушанным. Если рядом кто-то обрывал фразу, если ветер уносил последнее слово, если песня застревала в горле — медные пружины Тика начинали тихо дрожать. Он был не просто механической птицей. Он был маленьким приёмником забытых звуков.
