Деревня Ольстер-Кросс, графство Йоркшир. Канун Самайна, 1860 год
Туман в эту ночь стелился не просто густой, а словно сознательный – живой, холодный и вязкий, как холстина, вымоченная в ледяной воде. Он забивался под крыши сараев, цеплялся за сухие стебли крапивы у плетней и глушил все звуки, кроме далекого, угрюмого уханья филина из Мрачного леса. В доме Томаса Грея было тихо, но тишина эта была колючей, натянутой, как струна.
Десятилетняя Агнесса притаилась на холодной кухне, прижавшись лбом к стеклу, за которым клубилась белесая муть. Из-за тонкой перегородки доносился сдавленный, недовольный голос мачехи, Элоизы.
«…и глазенки эти, Томас, прямо не по-детски упорные. Все видит, всё замечает. И волосы… Господи, эти волосы! Как будто сама преисподняя выкрасила их в медный цвет. Деревня шепчется. Смеются. А теперь и в школу ее не пускают – боятся, что другим детям нагонит порчу. Она – бестия, Томас. Рыжая бестия под нашей крышей».
Ответ отца, если он и был, то глухой, усталый. Просто шарканье стула. Он всегда усталый. Весь в запахе угля и масла, с железной дороги. Он не защищал. Он просто молчал, и от этого молчания в груди у Агнессы вырастала ледяная, тяжелая глыба.
Она знала, что Элоиза права насчет одного – она видела. Видела то, чего не видят другие. Вчера у колодца она разглядела в сумерках прозрачную фигурку девочки в старомодном платьице, которая безнадежно тянулась к ведру, но рука ее проходила сквозь дерево. Агнесса не кричала. Она только замерла, и девочка-призрак обернулась, посмотрела на нее пустыми глазницами – и растаяла. Такое случалось часто. В тени амбара, в отблесках заката на болотце. Картинки, наложенные на реальность, тихие и печальные. Она думала, что сходит с ума. Думала, что это и есть та самая «бестийность».
Туман за окном вдруг колыхнулся, словно от вздоха. И ее потянуло. Тянуло прочь из этого дома колючей тишины, прочь от шепота, который был громче крика. Она накинула старый, слишком большой для нее плащ отца и, крадучись, как мышь, выскользнула в ночь.
Воздух обжег легкие холодом и сыростью. Она шла, не разбирая дороги, туда, где кончались огни деревни и начиналась черная темень полей. Ее ноги сами вынесли ее к старому железнодорожному мосту – тому самому, на котором два года назад погибло трое рабочих при обвале. Месту, которого все боялись даже днем. Под мостом журчал ручей, и туман здесь был особенно плотным.
Агнесса остановилась, дрожа. Она ждала, что увидит здесь призраков погибших – изломанных, страшных. Но вместо этого в самом центре моста, над быстрой водой, туман начал светиться. Сначала слабо, как гнилушка в лесу, потом все ярче. И из этого света стала проступать форма.
