Улочки Бруджа, вымощенные старым камнем, успели повидать так много на своем веку, что хватило бы на парочку архивов. Они познали войну и голод, мир и радость, святость и грех, инквизицию и колдовство. Но ещё до сели городу не пришлось познать зло, столь древнее и безобразное, что стирало из людских умов все столпы их мирского бытия.
Начало всему было положено в самый, что ни на есть, обычный день. Горожане шли кто-куда, всех волновали лишь их дела, как вдруг из городской Ратуши громогласно раздался звон набата. Конечно, многим также не было никакого дела до того, что хотят объявить власти Бруджа. Однако в центре нашлось достаточно зевак, и со временем их становилось больше. Все ждали с нетерпением предстоящего мероприятия. Ведь для города это было настоящее событие. Посреди городской площади была подготовлена виселица.
Народ активно перешептывался. Никто даже не догадывался о предстоящей казни до сегодняшнего дня. Шёпот со временем превратился в гомон, напоминающий птичий базар. Люди с недоумением гадали и спорили о том, кого же собирались решить жизни, а главное – за что.
Примерно в 10 футах от виселицы располагалась трибуна правительства, в центре которой на громоздком резном кресле восседал городской бургомистр. По обе стороны от него сидели глава местной торговой гильдии, главный казначей и епископ. Личный камердинер бургомистра стоял по левую сторону трибуны. На специальной вышке стоял главный городской глашатай, ожидая знака от правительства.
И вот бургомистр поднял правую руку, возвещая таким образом о начале мероприятия. Глашатай незамедлительно и громко заиграл в фанфару. В ответ на это люди тут же прекратили свой гвал и устремили взор прямиком на трибуну, предвкушая мрачное зрелище.
Выждав небольшую паузу, глашатай громко и четко, так чтобы каждый мог услышать, начал свою речь: - «Слушайте, слушайте, народ Бруджа! По приказу Великого бургомистра и с дозволения его Преосвященства, сегодня свершится правосудие над грешной душой. Ведите приговоренную!»
Взор толпы устремился на тюремную деревянную карету, отделанную старыми досками и железными прутьями. Из неё силой вытянули женщину преклонных лет. Израненные руки закованы в кандалы, седые волосы растрепаны, лицо перекосила маска ненависти, темные круги под глазами подчеркивали жуткий образ.
Стража, вцепившись в руки и плечи женщины, с явным трудом волокла её к сваям виселицы. Сила, с которой вырывалась старуха, превосходила все ожидания и совершенно никак не сопоставлялась с внешним видом. Она рычала, скалила пожелтевшие зубы, выкрикивала брань, моментами озиравшись на собравшихся людей и одаривая их безумным сверкающим взглядом. Люди с содроганием смотрели на яростное рвение, догадываясь, что на эшафот ведут не человека.
