Над Нёманом стояла хмарь. В конце сентября вода в реке темнела и пахла железом, а леса по берегам шептались , словно старые волхвы.
Дорога шла через мелколесье и кочки к деревеньке на три десятка дворов, прижатой к болоту. Серая мгла лениво сползала с болота на околицу Заболотья. На картах местность красиво называли Приболотным Краем, но путники чаще говорили: «Там, где в сумерках собак не слышно». Потому что в сумерках здесь слышали другое.
Путник шёл налегке. Вернее, так казалось: на спине у него висела котомка, а на боку — футляр с инструментом, похожим то ли на лютню, то ли на скрипку с трещинкой по корпусу. Шёл он быстро, но не торопливо, как человек, который знает: если спешить в этих местах, то успеешь лишь на беду.
Звали его Ясь Борута. Весёлым он был человеком — из тех, что по дворам ходят, песни поют, байки травят, детей смешат, а взрослым дают повод улыбнуться так, будто улыбка — дело почти неприличное. Ясь был не из столичных балагуров: не видел он ни больших каменных стен, ни королевских пиров. Его учили в дороге — голодом, дождём, кулаками и редкими добрыми руками, что подбрасывали хлеба и тёплых слов.
В Заболотье он шёл не случайно. На прошлой неделе в Нежковичах, где он играл на свадьбе, к нему подсел странный старик с клочковатой рыжей бородой и глазами цвета болотной воды и сказал, глядя мимо Борута, словно в темноту за его плечом:
— Пойди в Заболотье. Там нынче не свадьбы, а поминки. Волколак там у них — да не такой, как в сказках. И анчутки у болота шалят так, что кони на привязи себя душат. А люди… люди там уже не знают, кто зверь, а кто человек.
Сказал — и оставил на столе вместо монеты косточку от рыбы, обмотанную красной ниткой.
— Скомороху пригодится, — добавил старик и ушёл.
Ясь косточку взял. Не потому, что верил в приметы — он верил в людей, что эти приметы носят. И потому что нитка была не просто красной: на ней кто-то завязал тонкие, почти незаметные узелки, как письмо.
К деревне Ясь подошёл к вечеру. Избы стояли низкие, тёмные, крыши — под мхом, дворы — бедные, но аккуратные. И тихо. Ужасно тихо. По первости Борута и не понял, что было не так. Потом осознал.
У ворот не лаяли собаки. И это было неправильно. Собаки — первые сплетники деревни, они знают всех и каждого.
На улице пахло печным дымом, кислой капустой и… чем-то ещё. Не тухлятиной — нет. Скорее сырым мехом и мокрым деревом. Так пахнет зверь, долго просидевший в логове под дождём.
Ясь успел пройти с десяток шагов, как из-за плетня высунулась старуха — сухая, как вяленый гриб, в платке, завязанном так туго, что лицо казалось ещё костлявее.
