Рязань
24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)
– Дядька… Дядька Путята, вставай! – слышал я стенания ребенка. – Как же еси ты сгинул? Аз яко же? Вставай, пойдём бить татарву!
Я лежал неподвижно. Не чувствовал своего тела и не понимал, что вообще происходит. Вот только что был бой, свистели пули над головой – и на тебе… Тишина и только плач ребенка. А, нет, еще и вороны каркают – словно всё небо рябью идёт от их крика.
Бой? Какой бой? Не могу вспомнить, лишь только мутные мыслеобразы посещали сознания и растворялись в тумане.
Тем временем тот же голос послышался с другой стороны.
– Дядька Алексей, чего же ты очи прикрыл своя? Вставай, защити, яко и обещал мне и всем рязанцам! – надрывался ребенок.
Мне удалось пошевелить рукой. Захрустел снег, ко мне приближались. Снег??? Разве же должна быть зима? Почему-то казалось, что я должен быть в таких местах, где о снеге знали только из рассказов и видео.
– Десятниче, вижу тя жива! Помози ми, роду мойму лихо приключилось. Няньку мого, дядьку Макара, да сестру Любаву без вести взяли [я же вижу, что ты живой. Ты десятник, помоги мне, горе. Мою мать и сестру забрали]. – набатом звенел детский голос в голове.
Вот прозвучали слова иначе, а я все понял. И это ярче всего доказывало: что-то не так.
Открываю глаза.
– Ты кто такой, мальчик? – спросил я
И я тоже говорил всё это другими словами.
Моему взору предстал чумазый чертёнок с белоснежными волосами. Такой альбинос, измазанный сажей. Мальчонка лет пяти, вряд ли старше. Он сразу показался мне самостоятельным, с серьезными грустными глазами, но было видно: ребенок хлебнул лиха с избытком и потому взрослел не так, как заложено природой, а едва ли не только что. Глаза… Голубые, наполненные надеждой и осознанием. Что осознало это дитя? Отчего мальчик наполнился серьезностью и грустью?
– Дядька, я ж Митрофан! С чего не признаёшь меня? – говорил мальчишка, заливаясь слезами. – Али разум твой уж на предков смотрит?
Я приподнялся, присел. Посмотрел ещё раз на мальчика, оглянулся вокруг. Это не то место, которое только что я видел. Хотя и помнил с трудом, что было только что… Африка? Там я был?
Сейчас же я видел разрушенный и сожжённый город. Нет, сожжённая декорация города. И холодно, как же холодно. Снег, он черный… Я зачерпнул в ладонь снег и посмотрел. Комок был весь серый от сажи. Да и воздух был наполнен угарным газом.
Я оторвал взгляд от своей ладони – а вот от мальца глаз уже оторвать не смог. Мальчик ходил между распростертыми телами и просил тех, кого знал и любил, на кого надеялся, встать. Он не принял их смерть. А что было вокруг? Пепелище… Остовы сгоревших домов, несмотря на ветер, был устойчивый запах гари, запах горя. И… мертвые тела.
