СЦЕНА 1: ПОСЛЕДНИЙ ОБРАЗЕЦ
Безличная атмосфера лаборатории была почти осязаемо насыщенна взвесью тихого отчаяния, низким гулом термостатов и холодным мерцанием экранов. Воздух пропитан запахом озона от старой аппаратуры, резкой стерильностью спирта и едва уловимой, въевшейся в пластик ноткой аромата подгоревшего кофе. Свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака столы, заваленные приборами, и единственную фигуру, неподвижную перед главным монитором.
София пристально, не моргая, всматривалась в экран, изучая три графика. Два – ровные, предсказуемые линии контроля. Третий – кривая экспериментального образца B–SYN–41 – ползла вверх, стабильно и упрямо. В висках, отбивая ритм, звучала не кровь, а внутренний счетчик: pH 7.38, температура 36.7, концентрация 97.3%, время с момента инъекции катализатора – 47 часов 58 минут. Мысли циклично, словно шестерни шестеренок, перебирали переменные, в поисках слабого звена, которое пока упорно отказывалось обнаруживать себя.
Её руки, в синих нитриловых перчатках, совершали привычные, выверенные в своей точности движения джойстиком для увеличения участка графика, проверка лога температурного шока. Пальцы были сухими и холодными, даже в тепле лаборатории.
На краю стола, в пятне света, стояла фотография в простой пластиковой рамке. Двенадцатилетняя Элиза, закутанная в больничное одеяло, щурилась от вспышки, а её улыбка была дерзкой, почти вызывающей. Рядом с рамкой лежал засохший бутерброд с сыром, забытый несколько часов назад.
Секундомер на экране перевалил за 48:00:00. И кривая дрогнула.
Едва заметная дрожь, колебание амплитуды в один пиксель, предвещающее провал. София замерла. Счетчик в голове умолк. Всё её существо сократилось до этой одной зеленой линии на черном фоне.
Дрожь повторилась. Ещё. Всё чаще. Затем график, точно споткнувшись, пошёл вниз. В первые секунды медленно, затем с неумолимым ускорением устремился к нулевой отметке, сливаясь с осью абсцисс. Тишину пронзил тонкий, настойчивый звук – тревожный сигнал спектрометра, сообщавший о катастрофической потере оптической плотности. Образец B–SYN–41 перестал существовать.
София сохранила неподвижность, не издала звука. Только сухие веки, от продолжительного напряжения, дрогнули раз, другой. Глаза продолжали всматриваться в экран, где только и было свидетельство очередного безупречного с точки зрения протокола, провала.
Её рука сама потянулась к клавиатуре. Пальцы нажали комбинацию – Alt + F4. Окно программы исчезло, не спросив подтверждения. Она встала. Стул отъехал с тихим скрипом. Подошла к термошейкеру, где в маленькой пробирке оставалась мутная жидкость с осадком – всё, что стало от её «крови». Вынула пробирку. Её движения были плавными, экономичными, лишенными всякой агрессии. Она поднесла пробирку к свету, покрутила, наблюдая, как хлопья оседают на стенки. Ничего нового. Ровно то же, что и в пробирках с номерами от 1 до 40, стоявших в утилизационном контейнере.
