Адриан Керн писал роман на третьем этаже обычного жилого дома, и единственное, что мешало ему считать жизнь вполне сносной, — это всё остальное.
Мейрин был из тех городов, которые не пытаются понравиться.
Он не заигрывал с туристами старинными фасадами, не притворялся уютным и не выпячивал свою важность. Серые дома. Чистые улицы. Трамвай, приходящий почти по минутам. Невысокое небо, под которым даже весной свет казался прохладным. На горизонте — то ли облака, то ли горы. И люди, привыкшие жить рядом с вещами, которых лучше не трогать, если не понимаешь, как они устроены.
Под землёй, совсем недалеко, лежала одна из самых сложных машин человечества.
Наверху, на третьем этаже, Адриан Керн писал роман. Ночью — как и всегда.
Он учился на физико-математическом факультете Женевского университета, прилично держался на курсе, не пил лишнего, не лез в активизм, не спорил по пустякам и по меркам преподавателей считался перспективным молодым человеком с ясной головой и не самой приятной манерой задавать слишком точные вопросы. Всё это было правдой. Но главной своей работой он считал не учёбу.
Главной работой была книга.
Он писал её по ночам, когда в доме становилось тихо, а за окном изредка шуршали шины редких машин. Писал быстро, зло, увлечённо — так, будто давно знал, о чём хочет сказать, и просто ждал момента, когда слова начнут складываться без сопротивления. Это была не попытка стать писателем, не упражнение в тщеславии и не студенческая игра.
По крайней мере, так он себе это объяснял.
Иногда, под утро, когда текст шёл особенно чисто, Адриану начинало казаться, что он пишет не роман, а схему. Сложную. Красивую. Такую, где персонажи, диалоги, чужая боль, выбор, предательство и страх — только внешняя форма для конструкции, лежащей глубже. Ему нравилось это ощущение. Оно было сродни хорошему математическому доказательству: когда ещё ничего не завершено, но ты уже понимаешь — решение существует.
Его отец сказал бы, что это опасная мысль.
Профессор Рихард Керн вообще не любил красивых мыслей, если за ними не стояли расчёты.
Он работал в CERN, занимался физикой высоких энергий и принадлежал к породе людей, которые привыкли смотреть на мир так, будто тот обязан подчиняться дисциплине ума. У него не было громкой известности, он редко мелькал на официальных фотографиях и почти никогда не говорил о работе дома. Но по тому, как ему иногда звонили поздно вечером, как он замолкал на полуслове, услышав некоторые фамилии, и как в его кабинете лежали папки без подписей, Адриан понимал: отец занимается не только тем, о чём принято писать в научных пресс-релизах.
