ГЛАВА ПЕРВАЯ: САД, ГДЕ СПЯТ КЛИНКИ
В городе Нагасаки, под сенью мирного правления императора Ёримото Тогунавы, текла жизнь, размеренная и сладостная, как мед. Время, что когда-то звенело сталью и криками сражений, теперь текло неспешно, словно вода в ручье. Каждый находил свой покой: торговец торговал, рыбак ловил рыбу, ремесленник создавал свои горшки.
А самурай Тояма Токанава… просто жил. Он давно снял доспехи, пахнущие порохом и потом, и повесил свою катану в дальней комнате, на стену из темного дерева. Он надеялся, что клинок, видевший столько смертей, навсегда уснет в своих ножнах.
Он построил дом не для защиты от врагов, а для уюта. Но главным его детищем был сад. Сад для умиротворения, где он проводил дни напролет. Это был не просто участок земли, это была его душа, выплеснувшаяся наружу.
Сад был невероятно атмосферный. В его центре находился скромный, но безумно красивый пруд, словно кусок неба, упавший на землю. Вода была чиста и прозрачна, а поверхность ее была покрыта ковром из кувшинок и лилий. Частыми гостями, почти хозяевами этого пруда, были два прекрасных белых лебедя. Они скользили по воде с невозмутимым величием, и Тояма мог часами наблюдать за их грацией, находя в ней отголосок былой самурайской выдержки.
По берегам склонялись ветви вишневых деревьев сакуры, которые весной устраивали нежный розовый снегопад. Воздух был напоен ароматом цветов разных видов и названий – пионов, ирисов, хризантем. Они не кричали о своей красоте, а тихо шептали о ней, создавая ту самую невероятную гармонию, ради которой всё и затевалось.
Тояма, сидя на веранде своего дома, пил зеленый чай и слушал. Слушал плеск воды, шелест листьев, крики лебедей и тишину. Он отдавал этому всего себя, пытаясь смыть с души память о клинках и крови.
Но однажды утром спокойствие было нарушено.
В саду что-то изменилось. Лебеди, обычно спокойные, метались по пруду, тревожно перекликаясь. Воздух, обычно напоенный сладкими ароматами, принес с собой едва уловимый, но знакомый до боли запах – запах пепла. Тояма вышел в сад и замер. На идеально подстриженном мхе, у корней пышной сакуры, лежал маленький, аккуратно свернутый свиток, перевязанный черной шелковой нитью.
