Октябрьский Санкт-Петербург встретил Максима мелким, ледяным дождём, который больше напоминал висящую в воздухе водяную пыль. Промозглый, насквозь пропитанный солью и гнилью ветер с Невы с воем бился в арке старого доходного дома на Васильевском острове. Наружу вырваться он не мог и теперь кружил по двору-колодцу, швыряя капли в лица редких прохожих. Вокруг застыли полицейские машины. Их жёлтые фары и ядовито-синие мигалки бешено пульсировали, пачкая темноту резкими неоновыми вспышками, которые маслянисто двоились в грязных, пахнущих бензином лужах. Воздух здесь вообще казался осязаемым, тяжёлым — в нём мёртво застыл густой запах сырого, крошащегося кирпича, подвальной плесенью и выхлопных газов.
Максим поморщился от того, как сильно потяжелело и промокло его драповое пальто. Пальцы занемели от пронизывающего холода, едва удерживая фильтр. Слышно было, как с сухим, отчётливым треском он затушил сигарету о жесткую подошву армейского ботинка. В нос тут же ударил резкий, удушливый запах горелой бумаги и влажного табака. Максим бросил окурок в урну и, скрипнув зубами, перешагнул через натянутую, липкую от сырости жёлтую оградительную ленту.
— Что тут у нас, Павел? — спросил он молодого эксперта. Собственный голос показался Максиму чужим — хриплым, простуженным и глухим из-за завывания ветра.
Паша, замерший на корточках над телом, резко поднял бледное, почти прозрачное лицо. Его тонкие латексные перчатки противно шуршали от каждого движения, а пальцы заметно подрагивали.
— Странная штука, Макс, — выдохнул Паша, и изо рта у него вырвалось густое облако пара. — Дичь какая-то. По документам — Игорь Соколов, тридцать лет, успешный IT-предприниматель, ворочает миллионами. Но физически... он чист, как младенец. Ни синяков, ни ножевых, ни следов уколов. И запаха химии нет, я проверил. Сердце бьётся ровно, лёгкие дышат, пульс вообще как у спящего. Но он... пустой.
— В смысле «пустой»? В коме? — Максим присел на корточки рядом.
Вспышки синих мигалок то выхватывали из темноты лицо парня, то снова топили его во мраке. Игорь Соколов лежал, безвольно прислонившись спиной к мокрому кирпичу. Его глаза были широко распахнуты. Синий неон бил прямо по зрачкам, они сужались, реагируя на свет, но сам взгляд был направлен в никуда. В этих стеклянных глазах не было ни страха, ни безумия. Только абсолютная, леденящая душу пустота, от которой по затылку Максима побежали мурашки.
— Хуже, чем в коме, — тихо буркнул Паша, и слышно было, как у него от сырости постукивают зубы. — На вопросы не реагирует. Рефлексы есть, но мозг как будто стёрли. Знаешь, как жёсткий диск после форматирования под ноль? Начисто. Оболочка жива, а личности нет. Ни имени своего не помнит, ни как дышать, кажется, скоро забудет.
