Поздняя осень в подмосковном Раменском давно перестала быть временем года. Это было хроническое состояние – вязкая, промозглая тоска, пропитавшая, казалось, даже бетонные стены хрущевок. Небо, низкое и грязно-серое, как старое свалявшееся одеяло, нависло над крышами пятиэтажек, не оставляя ни единого просвета. Деревья в сквере стояли черными обугленными скелетами; их мокрые ветви с механической назойливостью сбрасывали капли на потрескавшийся отсыревший асфальт. Ветер не приносил свежести, лишь тянул за собой тяжелую смесь запахов: прелой листвы, мокрой одежды и бензиновой гари от пробки, стоявшей на соседнем шоссе.
Егор Каменев проснулся от этой тяжести еще до будильника. В комнате было холодно, батареи едва теплились. Одеяло казалось единственным островком безопасности, а за его краями уже ждал сырой воздух. Мысль о том, что нужно покинуть это тепло, вызывала физическое сопротивление. Снова вставать. Снова притворяться, что он такой же, как они. Снова надевать на себя этот костюм обычного человека, дышать, ходить, улыбаться. Иногда по утрам Егора охватывала странная усталость – как будто он живет тысячу лет, и каждое утро – это новая попытка оправдать свое существование. Он нехотя откинул одеяло и выполз из-под него.
– Левая нога, – проскрипел он, опуская ступню на ледяной пол. – Правая. Теперь подъем. Точка.
Проговаривание действий вслух было единственным способом договориться с собственной плотью. Тело хотело остаться в тепле, но воля – холодная и острая, как скальпель, – требовала движения. Егор поплелся в ванную, пересекая ледяной коридор, стараясь не смотреть в темные окна. Там, за стеклом, была та самая жизнь, от которой он так устал.
Горячий душ – обязательный утренний ритуал. Струи обжигали кожу, отогревая промерзшее тело и нагоняя краску: жар воды и густой пар на миг заглушали внутренний шум, ту тихую ненасытную пустоту, что жила у него внутри, как червь. Только под облаком пара, зашипевшим в тесной кабине, можно было перевести дух. Здесь, среди белого тумана, ненадолго становилось тихо. Голод отступал, оставляя лишь приятную слабость, – и тогда можно было выходить. Вытереться полотенцем, посмотреть в зеркало и надеть маску обычного человека.
На кухне всё зашипело и запахло жареным маслом. Яичница с колбасой, чай – простой завтрак. Топливо. Скучное, серое, необходимое лишь для того, чтобы сердце билось в нужном телу ритме, а ноги не подкашивались. По сравнению с тем, чем привыкла питаться пустота внутри Егора, этот завтрак был просто сухпайком. Его сущности были нужны эмоции – сложные, горькие или сладкие. Страх, отчаяние, ненависть, внезапная страсть – вот ее рацион. Удивительно, как эти две потребности умещались в одном человеке. Или не человеке? Егор отодвинул тарелку, чувствуя, как в животе наступает сытость, но ледяной центр в груди всё равно никуда не делся. Он поднялся и пошел переодеваться.
