Солнце клонилось к закату, когда они обнаружили его.
Точнее, то, что от него осталось.
Это был один из мародёров-язычников, вне всякого сомнения.
Головин узнал его по характерным татуировкам на лице, жуткой вязи ломаных линий, своего рода печати, отличающей слугу сатаны.
Десятник Псов Господних, отряда разведчиков Особого Приказа государя Алексея Михайловича, за свои двадцать лет службы навидался всякого, но такое видел впервые.
Голый труп висел на одной ноге, подвешенный на собственных кишках. Обе руки по локти, и правая нога, по колено, отсутствовали. Точнее, были зверски выломаны, судя по характерным ранам. И не факт, что язычник был мертв во время экзекуции. Голова его была отделена от шеи и вставлена в распотрошенный живот, глядя на русских всадников выпученными от боли остекленевшими глазами с застывшим в них ужасом и страданием.
Головин слышал, как Фрол, тощий и бледный как упырь, безбородый монах, затянутый в черное с тяжелым крестом поверх кольчуги, самый молодой в их отряде, шёпотом читает пятидесятый псалом. Гришка Гурьев, рослый, светловолосый красавец в воронёной кирасе, исчерченной священными символами и расписанной золотистыми буквами Живых Помощей Девяностого Псалма, кривит иссеченные жутким шрамом губы. Зеленые глаза застыли на висельнике.
— Эт кто ж его так? – хохотнул Степан Минаев, тощий, похожий на лису, в черном кафтане и легкой кожаной куртке с воронеными вставками, самый меткий стрелок в отряде. На его краснощёком, худом лице, играла нервная улыбка.
— Да хер его знает, – поморщился Головин , сплюнув. И добавил – Не похоже, что человек его отходил.
Он тронул пятками бока коня и, поскрипывая кожей и сталью доспехов, подъехал поближе. Изо всех сил он старался заглушить шёпот, который явственнее и настырнее зазвучал у него в мозгу. Полный радости и предвкушения, он требовал еды. Требовал крови.
С хриплым карканьем с трупа слетела пара ворон.
Головин присмотрелся. Точно, не мог такое сделать человек. Не было следов ни сабель, ни пуль. Бедолагу, мать его ети, рвали голыми… руками? Рвали когтями. На плечах и ляжках Головин заметил следы зубов. Не звериных. Но и не человечьих.
— Что увидел, Дмитрий Федотыч? – спросил Фрол своим тихим почти бесцветным голосом. – Никак нечисть беснуется?
— Похоже, ети её мать! – обречённо вздохнул Головин. Шёпот, сука, не унимался, шелестел где-то там, на задворках разума. Только этого им не хватало! Мало литовских язычников, так ещё и страховидла добавилась! Впрочем, тёртый калач Головин иного на землях приграничья и не ждал.
