Горы не прощают. Это первое, чему учат тех, кто приходит сюда работать. Горы не прощают ошибок, не прощают слабости, не просят прощения сами. Они просто принимают тебя — или отвергают. И чаще всего — отвергают.
Аробей знал это лучше, чем кто-либо. Он шёл по серпантину уже третий час, и каждый его шаг был результатом двадцати лет дисциплины, превращённой в рефлекс. Носок ботинка касался смерзшегося гравия первым, вес перекатывался на внешнее ребро ступни, затем на пятку — бесшумно, плавно, как течёт вода. Он не поднимался в горы. Он становился частью горы, ещё одним камнем среди камней, ещё одной тенью среди теней.
Воздух здесь был другим. Не просто холодным — он был живым, плотным, пропитанным запахом хвои, сырой земли и того особого, металлического аромата, который появляется перед снегопадом. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в клуб пара, мгновенно застывающий на балаклаве. Аробей дышал ритмично, методично: четыре шага — вдох, четыре шага — выдох. Его тело было машиной, отлаженной до последнего винтика, и эта машина не знала слова «усталость».
Туман окутывал склоны, плотный, как вата, сужая мир до нескольких десятков метров серой пелены. Где-то далеко, за этой стеной, существовала цивилизация. Где-то были города, люди, новости, законы. Здесь, на высоте две тысячи метров, ничего этого не было. Только он, горы и тишина.
Но тишина была обманчивой.
В наушнике, скрытом под тканью балаклавы и защитного шлема, раздался тихий треск статики. Затем — голос. Спокойный, ровный, с той едва уловимой хрипотцой, которая выдавала человека, проведшего за пультом управления не одну бессонную ночь.
– Аробей, связь устойчивая, – произнёс Гранит. Его голос был таким же, как двадцать лет назад, когда он впервые принял курсанта в отряд. Таким же, как в те ночи, когда они сидели в бункере под Баку, и Гранит учил его различать звуки шагов по типу грунта. – Спутник вывел тебя на прямую. Ты в трёх километрах от контрольной точки.
Аробей нажал тангенту на воротнике куртки, не сбавляя шага.
– Слышу тебя, Гранит. Вижу маркер. Туман густеет, видимость упала до тридцати метров. Следов техники пока нет.
– Принято. Помни, патруль группы «Вега» перестал выходить на связь двенадцать часов назад. Последний сеанс был штатным, без аномалий. Твоя задача – визуальный контакт, оценка обстановки и, при возможности, эвакуация выживших. Никакого героизма. Ты – глаза и уши Центра.
– Понял. Без героизма, – коротко бросил Аробей, отключая микрофон.
Он поправил лямку разгрузки, чувствуя, как автомат ложится в привычную ложбинку на груди. Оружие было проверено трижды перед вылетом. Патрон в патроннике, предохранитель снят только в момент непосредственного контакта. Аробей предпочитал действовать в одиночку. Группа – это шум, это компромиссы, это чужие ошибки, за которые приходится платить своей кровью. Здесь, на этой проклятой высоте, он был один на один с горами и с тем, что случилось с группой «Вега».
