Капсула была тёплой.
Лена держала её в ладонях уже семнадцать минут – она знала точно, потому что считала. Считать было проще, чем думать. Проще, чем признать, что металлический цилиндр размером с указательный палец нагрелся от её кожи до тридцати четырёх градусов, и это неправильно. Прах должен быть холодным. Мёртвое должно быть холодным.
Мать не была холодной. Даже сейчас.
Каюта на «Эйнштейне-1» измерялась не квадратными метрами – кубическими. Два и семь десятых куба личного пространства, если не считать койку, которая убиралась в стену, и рабочую консоль, которая выдвигалась из противоположной. Лена провела здесь последние одиннадцать месяцев бодрствования, не считая двадцати двух лет криосна, и за это время научилась ненавидеть каждый сантиметр матового пластика, каждую заклёпку, каждый сертификационный код, выбитый на панелях. Ненависть была несправедливой – каюта ничем не провинилась. Но ненавидеть неодушевлённое легче, чем живое. Или мёртвое.
Она положила капсулу на стол.
Руки опустели. Не так, как пустеют руки, когда отпускаешь что-то – а так, будто из них вынули кости. Лена посмотрела на свои ладони: сеть мелких шрамов от лабораторных порезов, ожог на левой от неисправного автоклава три года назад, мозоль на среднем пальце от стилуса, которым она делала пометки ещё в университете. Руки астробиолога. Руки учёного. Руки дочери, которая двадцать три года везла прах матери через половину Солнечной системы, чтобы развеять его в точке, до которой мать так и не добралась.
«Эйнштейн-1» едва заметно вибрировал – маневровые двигатели корректировали траекторию перед финальным выходом на позицию. Через сорок семь часов станция достигнет солнечного гравитационного фокуса: 550 астрономических единиц от Солнца, точка, в которой само светило превращается в линзу диаметром в полтора миллиона километров. Отсюда можно увидеть экзопланеты с разрешением в десять километров. Отсюда можно услышать шёпот галактики.
Если есть что слушать.
Если кто-то шепчет.
Лена отвернулась от капсулы и села на край койки. Матрас – если это можно назвать матрасом – подстроился под её вес, но не стал от этого удобнее. Двадцать три года назад, когда она поднималась на борт с другими одиннадцатью членами экипажа, ей казалось, что это путешествие изменит всё. Что она вернётся другим человеком. Что расстояние – физическое, измеримое в единицах, которые не укладывались в голове – сотрёт прошлое.
Оказалось, прошлое отлично переживает криосон.
Мать позвонила за три дня до старта.
Не по защищённому каналу – обычный видеозвонок, как будто речь шла о рецепте мисо-супа или расписании поездов до Сан-Паулу. Юко Окава сидела в своём кабинете в орбитальном поселении «Сан-Паулу-7», и за её спиной светились голографические модели звёздных систем – работа, которой она посвятила сорок лет жизни. Астрофизик. Первая женщина, рассчитавшая оптимальную траекторию для миссии SGL. Пионер.
