«Ваше ЭХО уже знает вас. Оно помнит каждый ваш шаг, слышит каждый ваш вздох и видит все возможные завтра, которые ждут именно вас.
Отныне ваша жизнь – это не выбор, а точный расчет. Ваша роль, ваш вклад, ваше счастье – все это было определено с максимальной эффективностью и справедливостью для общества в целом.
Ваша идентичность – это ваш коэффициент полезности. Он определяет ваше место, ваши ресурсы и ваше окружение. Не оспаривайте его. Примите предназначенную вам роль, и вы обретете гармонию.
Для тех, кого ЭХО признает нерезонансным, будет предусмотрена изоляция. Во благо общих интересов.
Эволюция не спрашивает согласия.
Она просто происходит. Мы – ее проводники.»
Этот чертовый текст был уже везде: в таргетированной рекламе, в метро, на электронных табло и даже на листовках в почтовых ящиках, словно система пыталась окучить и тех, кто выпал из ее цифрового мира.
Дергающаяся в конвульсиях от порывов ветра листовка лежала на лавочке рядом с Яном. На обратной ее стороне было уточнение:
«ЭХО» – это тотальная система жизнеустройства, где алгоритм на основе анализа Больших Данных принимает все ключевые решения за человека.
Её цель – максимальная эффективность общества, достигаемая за счет полного устранения хаоса человеческого выбора.»
Ян смахнул в лужу листовку и положил телефон с бесконечным запасом рилсов в карман. Пора было возвращаться в ад.
Работа Яна Бежина на предприятии «Вторресурс-7» была временной, переходной, как обещала биржа труда. Переход в никуда. Цех напоминал гигантский пищевод, который безостановочно, с металлическим скрежетом, поглощал отбросы мегаполиса. Воздух был густым коктейлем из запахов затхлого картона, окисленного металла и кислой органики.
Но дело было не в запахе и не в унизительной однообразности процесса. Дело было в прикосновениях.
Каждый предмет, проплывавший по конвейеру, был заряжен молчаливой историей. И Ян их слышал. Он не до конца принимал природу этого дара, списывая на переутомление и обостренную интуицию.
Вообще-то, до какого-то возраста он думал, что у всех так: каждый умеет чувствовать вещи не только на ощупь, но и по их скрытому, эмоциональному заряду. Он говорил об этом так же просто, как о цвете или вкусе.
«Бабушка, а почему Плюш горький? Он же должен быть вкусным!» – спрашивал он, прижимаясь к старой плюшевой собаке. Бабушка потом, украдкой вытирая слезы, признавалась маме, что купила игрушку в тот самый день, когда усыпили ее старого пса.
«Папа, твой свитер громко смеется, когда ты меня качаешь!» – заявлял он, уткнувшись в пушистый петельный рукав. Взрослые умилялись, списывая всё на богатую фантазию.
