Я отказывался запоминать её такой — мёртвой. Но и помнить её живой было мучительно. Воспоминания сдавливали грудь, лишали дыхания, вытесняли воздух. Она думала, что я не вижу, как ей тяжело даются эти вымученные улыбки, а я не только видел, но и чувствовал её боль, как собственную.
Я хотел было развернуться и покинуть церковь, но отец остановил меня и покачал головой. Его небрежный толчок в спину подтолкнул меня вперёд, хотя я всё ещё не ощущал под ногами землю. Церковь то увеличивалась, отдаляя от меня гроб, то сжималась, и он оказывался совсем рядом. Я жмурился, чтобы не смотреть, чтобы задержать выступившие слёзы.
Когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я замер. Крышка была открыта, и я не мог смотреть куда-то ещё, кроме как на неё. Но это была не она, а какая-то другая женщина: последние месяцы жизни оставили на лице отпечаток болезни, превратив её в дряхлую старушку, а в гробу сейчас лежала молодая женщина с почти натуральным румянцем на слегка впалых щеках.
— Совсем не похожа на себя, правда? — прошептал отец, словно прочитав мои мысли.
Я бросил на него испуганный взгляд и кивнул. Надежда шёлковой вуалью полоснула мою душу, опустилась к ногам и исчезла.
— Врачи сделали всё, что могли, ты же знаешь. Я сделал всё, что мог.
Я хотел ему верить, но внутри всё сопротивлялось. Нет, он сделал не всё, что мог... Он мог бы предложить алхимику что-то взамен на её жизнь. Да хоть свою душу! Если ты любишь, то зачем тебе душа без любимого человека? Зачем тебе жизнь без него?
Отец не умел показывать свои настоящие эмоции, оттого казался безразличным, словно хоронил обычного пациента, а не жену. Я же не умел скрывать свои, и когда увидел мать в гробу, расплакался, как мальчишка. Стыдливо провёл ладонью по глазам, но щёки не успевали высыхать — слёзы всё текли и текли.
Я опустил голову ниже и схватился за край гроба, чуть не перевернув его.
— Всё хорошо? — спросил отец, присаживаясь рядом.
— Всё хорошо, — эхом отозвался я. В горле стоял ком, я попытался откашляться, чтобы избавиться от него, но он только становился больше. — Как ты так легко отпускаешь её? — выдохнул я и посмотрел на отца. Его лицо расплывалось из-за пелены перед глазами.
Отец придерживал гроб, вероятно, опасался, что я переверну его.
— Иногда единственное, что нам остаётся, — это смириться.
Последнее слово я услышал как «забыться». Стены церкви давили, лики святых с икон смотрели со скорбью. Жмурясь, я коснулся маминой руки. Её ладони были сложены на груди, одна поверх другой, и только холод, который исходил от них, убедил меня, что в её теле больше нет жизни.
