Вайз шёл по больничному коридору босиком.
Он не помнил, как встал с кровати. Не помнил, как открыл дверь палаты. Даже не помнил, почему ему не было холодно, хотя линолеум под ногами казался ледяным. Просто шёл вперёд, туда, где коридор растворялся в темноте.
Лампы под потолком гасли одна за другой у него за спиной.
Щёлк.
Ещё одна.
Щёлк.
Ещё.
Вайз не оборачивался. Почему-то он знал: если посмотреть назад, там будет стоять кто-то, кого он не должен увидеть.
В конце коридора появились дети.
Трое.
Первый — мальчик немного старше Вайза, в тёмных брюках с подтяжками и светлой рубашке с высоким воротником. Второй была девочка в старомодном платье, слишком нарядном для больницы. Третий — мальчишка в выцветшей футболке и джинсовой куртке.
Они стояли молча.
— Вы кто? — спросил Вайз.
Никто не ответил.
Мальчик в подтяжках поднял руку и указал на окно.
За стеклом была ночь.
И дерево.
То самое дерево, которое Вайз каждый день видел из палаты: огромное, старое, с тёмным стволом и длинными ветвями, похожими на растопыренные пальцы.
Только теперь оно было зелёным.
Не просто зелёным — живым, летним, густым, словно вокруг не стоял ноябрь. Листья дрожали под дождём, хотя ветра не было. В их движении было что-то неправильное. Они шевелились одновременно, словно дерево дышало.
Вайз подошёл к окну.
Стекло оказалось тёплым.
За его спиной раздался голос матери.
Тихий, измученный, совершенно знакомый.
— Лучше бы тебя не было.
Вайз обернулся.
Мэри стояла посреди коридора в ночной рубашке. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза оставались сухими и тёмными.
За её плечами погасла последняя лампа.
Дерево ударило веткой в стекло.
Вайз проснулся с криком.
Монитор возле кровати тихо пищал. Ночник у стены заливал палату слабым жёлтым светом. На соседнем раскладном кресле спала мать, укрывшись больничным пледом до подбородка.
Несколько секунд Вайз просто слушал её дыхание.
Потом повернул голову к окну.
За стеклом стояло дерево.
Совершенно голое.
Он почувствовал облегчение и почти рассмеялся над собой.
В Суотморте была поздняя осень. Дождь шёл уже третий день. Лес вокруг детской клиники «Хейвенвуд» потемнел, трава стала цвета грязной меди, а листья давно прибило к земле. Конечно, дерево было голым.
Вайз откинулся на подушку.
Ему было восемь лет, и он уже успел понять одну вещь: больница делает с ночами что-то плохое. Днём в коридорах шумели тележки, врачи разговаривали, медсестры смеялись у стойки, а за стеной кто-нибудь смотрел мультфильмы. Ночью всё это исчезало, и здание становилось слишком большим.
Будто клиника только притворялась обычной, пока люди не заснут.
