Утром я первым делом посмотрел на руки.
Была у меня такая надежда — глупая, детская, из тех, что живут ровно до первого взгляда. Что я проснусь у себя на съёмной однушке на Васильевском, под одеялом с дыркой, которое Настя всё грозилась выбросить. Что на тумбочке будут очки, телефон с тремя процентами заряда и вчерашняя кружка с чайным пакетиком, присохшим ко дну. Что всё это — тот подземный зал, свет, носилки, две луны — окажется сном. Длинным, подробным, очень хорошо отрендеренным сном.
Руки были чужие.
Широкие. Тёмные. В белых шрамиках от ожогов. На тыльной стороне правой ладони — порт. Три контакта. Круглый ободок, вросший в кожу так плотно, будто тело само его вырастило.
Ну и ладно, — подумал я. — Зато без очков.
Шутка вышла так себе. Но я её всё равно засчитал. Шутки — это как резервное копирование: пока они есть, система ещё работает.
[ …ЗАГРУЗКА… 13% ]
Окно висело в углу зрения. Серое, рябое, с битыми пикселями по краю. Пока я спал, оно доползло с десяти до тринадцати. Три процента за ночь. Если верить прогнозу — девяносто один час на всё, — эта штука разгонялась. Если не верить — я лежал в чужом теле в чужом мире, а в голове у меня тикал счётчик неизвестно чего.
Я выбрал верить. Это проще.
* * *
Комната была та же, что и вчера. Маленькая. Белая. Стены — не крашеные, а словно отлитые целиком, без единого шва, гладкие и чуть тёплые на ощупь. Кровать — узкая, с бортиками, которые сами поднялись, когда я ночью заворочался, и сами опустились, когда я сел. Над изголовьем — панель, по которой бежали тонкие зелёные линии. Моё сердце, надо полагать. Чужое сердце, которое вчера четыре минуты не билось.
Окно — во всю стену. За ним — город.
При дневном свете он был ещё невероятнее, чем вечером. Весь — серебристо-голубой, в лёгкой дымке, как будто его нарисовали на запотевшем стекле. Белые башни уходили вверх, сужаясь, как иглы, а у их подножий стены не стояли, а текли: плавные изгибы, арки, крыши, похожие на гребни волн. Ни одного прямого угла. По стене соседнего здания сверху вниз сбегала вода — сплошной прозрачной занавесью, метров на сорок, и внизу уходила в узкий канал вдоль улицы. Мостовые блестели, как мокрые, хотя дождя не было. Между башнями тянулись мосты — тонкие, ажурные, будто их не строили, а вязали крючком. По прозрачным трубам и по тонким рельсам над улицами скользили капсулы — гладкие, обтекаемые, похожие на капли ртути. Над крышами, низко, деловито жужжа, проплывали дроны с ящиками в лапах.
А над всем этим, метрах в трёхстах над шпилями, висел потолок. Тёмный, тяжёлый, на колоннах шириной с городской квартал. Солнце сюда почти не доставало — только по краям, косыми полосами, — и весь город жил в огромной мягкой тени, как в пасмурный день, который никогда не кончается.
