Я родился в городе, который пахнет бензином и ржавчиной. Ментор — вымышленный город в вымышленной стране. Не ищите его на карте.
Ментор — не то место, где снимают открытки. Трёхэтажные хрущёвки, почерневшие от времени, гаражи-ракушки вдоль каждой второй улицы. Весной здесь потоп — ливнёвки не справляются, вода стоит по колено. Зимой — смог от старых котельных.
Но я люблю этот город. Не за красоту. За то, что он меня сделал.
Моя мать работала на хлебозаводе. Отец — водителем на бетономешалке, пока не запил окончательно. Я помню его запах — перегар и мазут. Помню, как он кричал по ночам, когда ему снилась война. Он воевал ещё в Афгане, потом в Чечне. Вернулся другим. Или не вернулся вовсе, а приехал пустая оболочка, которую заполнила водка.
Я ушёл из дома в семнадцать. Не сбежал — ушёл. Поступил в полицейскую академию, потому что это давало общежитие и хоть какую-то форму. А ещё — потому что однажды, когда я был маленький, ко мне подошёл участковый. Мой отец лежал в луже собственной блевотины, а этот дядька в кителе поднял его, усадил в машину и отвёз вытрезвлять. Не смотрел с презрением. Сказал мне: «Вырастешь — приходи. Такие, как ты, нужны».
Я пришёл.
Три года на патрульно-постовой службе. Смена за сменой — драки, пьяные, кражи, семейные скандалы. Город, который я любил, показывал своё грязное нутро. Но я держался. Потом перевод в спецотряд — элита. Нас называли «чистильщиками». Самые опасные вызовы, самые отмороженные преступники.
Там я и встретил Алину.
Первый раз я обратил на неё внимание на стрельбище. Она положила три пули в «яблочко» с двадцати метров, даже не прицеливаясь. Инструктор сказал: «Прирождённый снайпер». Она поправила хвост, надела солнцезащитные очки и ответила: «Прирождённый? Нет. Я просто ненавижу мазать».
Её отец был ветераном. Не таким, как мой — не битым и не пьющим. Он был из тех, кто после войны выгорает изнутри. Тихий, замкнутый, он прожил ещё десять лет, а потом повесился в гараже. Алина нашла его. Ей было шестнадцать.
Она пошла в полицию, чтобы понять — почему. Почему отец, который столько выдержал, не смог выдержать мирной жизни? Почему он выбрал верёвку, а не её, не мать, не покой? Она до сих пор не знает ответа. Но ищет. В каждом деле, в каждом выстреле, в каждом разговоре со мной.
Мы стали напарниками два года назад. Сначала я сомневался — девчонка, двадцать пять лет, что она умеет? Она быстро развеяла мои сомнения. В первой же совместной облаве на наркопритон она прикрыла меня так, что я даже не понял, откуда прилетела пуля. А потом сказала: «Смотри в оба, старик». Мне было тридцать пять, не старик, но я промолчал.
