Она не дышала, а как будто звучала.
Это было первое, что пришло в голову — не мысль даже, а чувство, пронзившее новую природу. Легкие Сони не работали, потому что их не было. Вместо вдоха и выдоха — вибрация, охватывающая все ее существо. Словно она стала натянутой струной, по которой ударила чья-то любящая рука. Звук был подобен свету, переливаясь разными цветами. А свет ощущался материей ее собственного «я».
Крылья за спиной раскрывались не рывком — плавно, как лепестки невиданного цветка. Она ощущала их не придатком — продолжением себя. Они состояли из того же поющего света, что и все вокруг.
Соня открыла глаза и увидела бездну. Не черную пустоту, а ослепительную, живую, полную движения бездну. Вокруг, в ней самой, над ней — везде были они. Существа, как будто сотканные из огня и звука. Каскады света перетекали друг в друга, пульсируя в такт мелодии, которой дышало все пространство.
«Я сплю? Или я умерла? Господи… я умерла! Или сошла с ума?», — мысли метались внутри, но тело не слушалось. Оно двигалось в унисон с бесчисленными другими, и в этом движении не было хаоса — только стройный, единый хор.
«Господи, где я? Кто я теперь?»
Воспоминание пронзило, как удар током. Сквозь сияние прорвалось: скрежет металла. Лицо Дани, залитое кровью — она узнала этот поворот головы, этот нос, этот упрямый подбородок, который так любила целовать. Собственное тело, бессильно зажатое в искореженном салоне машины. Запах бензина. И тишина — страшнее любого крика.
«Даня!»
Но крик не вышел наружу. Ангельское тело, безупречно прекрасное и чуждое страданиям, стало преградой. Оно гасило боль, как пламя гасит каплю воды — быстро, с тихим шипением, безжалостно. Соню лишили права на ее собственную беду.
Она дернулась всем своим новым существом, пытаясь удержать страшное видение. И тогда память внезапно раскрыла подробности: ночная трасса, его голос, искаженный водкой, которую он выпил впервые за полгода.
— Сонь, хватит. Нормально все. Я контролирую, сказал же, — проговорил он сквозь зубы.
— Ты пьян, Даня! Останови, пожалуйста! — в ее голосе звучали паника и обида.
— Я все контролирую, сказал! Хватит меня дергать!
— Даня, я боюсь! Останови!
И последнее, что она услышала перед ударом:
— А я боюсь твоего вечного бабского контроля! Я мужик или кто?!
Скрежет. Удар. Стекло — фейерверком в лицо. И последнее воспоминание — его безжизненно запрокинутая голова…
Соня попыталась произнести привычное в таких случаях слово: «Господи…»
И бездна вокруг нее содрогнулась. Это слово здесь, на Небесах, звучало иначе — не как просьба, а как любовь, на которую отзывалось само пространство.
