Солнце лениво поднималось над крышами Карачарова, золотя соломенные кровли и заставляя туман над рекой таять, словно молоко в кипятке. В избе, что стояла на самом краю деревни, было тихо. Только потрескивали дрова в печи да мурлыкал старый кот, свернувшись клубком на лавке. А посреди горницы, на широкой деревянной печи, лежал Илья.
Ему шёл уже третий десяток лет, но для всей деревни он так и остался «сиднем» – тем, кто не ведает хождения. Ноги его не слушались с самого детства, словно корни старого дуба, вросшие в землю. Илья не роптал. Он привык к своему месту. С печи было видно всё: и как отец уходит в поле, и как мать хлопочет у прялки, и как ветер гонит по небу облака, похожие то на стадо овец, то на сказочного Змея Горыныча.
Дни тянулись один за другим, похожие, как капли дождя. Мать приносила ему хлеб и молоко, отец молча кивал, возвращаясь с работы, а Илья слушал. Он слушал песни ветра в трубе, скрип половиц под ногами матери, лай собак за окном. Но больше всего он любил слушать истории.
Когда в избу заглядывали соседские ребятишки или заходил кто из стариков, чтобы погреть кости у печи, Илья просил: – А расскажи про богатырей…
И тогда изба наполнялась иным звуком – низким, грудным голосом сказителя. Старик заводил про Святогор-богатыря, что горы мог плечом своротить, про Вольгу Всеславьевича, что умел оборачиваться серым волком да ясным соколом. Но больше всего Илье нравились былины про тех, кто стоял за Русь-матушку не силой одной, а правдой.
– Вот бы и мне… – шептал Илья, глядя на свои неподвижные ноги. Он закрывал глаза и представлял себя не на печи, а в чистом поле. Вот он идёт по высокой траве, и каждый шаг его отзывается гулом в земле. Вот он поднимает палицу в сорок пудов одной рукой, а другой – останавливает коня на полном скаку. В его мечтах он был не калекой из Карачарова, а защитником слабых, грозой для врагов.
– Куда тебе, Илюша? – вздыхала мать, утирая слезу краем платка. – Лежи уж, не тревожь себя понапрасну.
Но Илья не мог просто лежать. В груди его горел огонь, который не могли погасить ни годы немощи, ни жалостливые взгляды соседей. Этот огонь был сильнее любой хвори. Он был верой в то, что человек рождён не для печного лежания, а для дела большого.
В тот день солнце светило особенно ярко. Лучи пробились сквозь маленькое оконце и упали прямо на лицо Илье. Он зажмурился, а потом открыл глаза и посмотрел на свои ноги так пристально, словно видел их впервые. Пальцы дрогнули.
– Господи… – прошептал он.
В этот самый миг дверь избы со скрипом отворилась, впуская вместе с запахом полыни и дорожной пыли трёх странников в длинных одеждах. Их посохи глухо стукнули о деревянный пол.
