Империи не рушатся в один день. Их разъедает собственная гордыня.
Король Оберон стоял у высокого окна, за которым темнели башни столицы, и пытался вспомнить точку отсчета. Момент, когда величайшая держава людей перестала быть непоколебимой.
Это случилось, когда его отец присвоил себе то, что должно было принадлежать всему человечеству?
Или позже — когда он сам решил, что имеет право играть в Бога? Исправить несовершенное. Создать идеальное.
Род Астаротов веками правил большей частью конинента. Их имя произносили с благоговением и страхом. Их решения меняли ход истории.
А теперь от этого величия оставались лишь обломки — утраченное богатство, мятежные территории, союзники, ждущие удобного момента для предательства.
Империя еще стояла. Но трон уже шатался. И даже не это было самым страшным. Теперь род Астаротов терял саму надежду на свое продолжение.
Оберон закрыл глаза.
Сын, его любимый сын – плод страшной генетической аномалии.
Жизнь наследника зависела от одного-единственного человека. От того, кто даже не подозревал, какой властью обладает. От того, кто при желании мог бы уничтожить династию одним своим отказом.
Его нужно держать. Любой ценой удержать. Но как привязать человека, чтобы он сам не понял, что стал цепью? Лишь дав иллюзию выбора.
Любовь. Чувство долга.Семья. Это самые прочные оковы.
Сделать его своим. Дать титул, богатство, влияние. Возвысить — чтобы он чувствовал благодарность. Наделить властью — чтобы он защищал наследника не по приказу, а по убеждению.
Не ради собственного счастья —ради жизни сына. Ради продолжения рода Астаротов.
Империи не рушатся в один день. Но иногда достаточно одного человека, чтобы их спасти. Или окончательно уничтожить.
Оберон открыл глаза.
Решение было принято.
…В конце концов, разве не так боги всегда ловили людей в свои сети?
— Я больше не хочу рисовать! — прохныкала девочка и вцепилась в скальпель так, будто это был не инструмент, а последний поручень над пропастью. Металл врезался в ладонь, но боли она не чувствовала. Все ее существо заполнял тошнотворный страх и отвращение к тому, что ее принуждали делать.
— Глупышка! — сказал учитель почти ласково и провел по ее волосам длинными узловатыми пальцами. — Это же так просто и приятно! Почти как кистью. Только вместо нее у тебя нож, а вместо холста — чья-то кожа. Чья-то, не твоя! Так чего ты капризничаешь? Нам пора продолжать урок!
— Но чему я должна научиться? — голос у нее сорвался, и слезы выступили сразу, без предупреждения. — Причинять людям страдания?
— И это тоже, если понадобится, — улыбка учителя не дрогнула. — Но главное, ты должна научиться собирать волю в кулак и перешагивать через себя ради высшего блага. Я просто хочу сделать тебя сильной!
