Глава 1. Покойник с седьмого пути.
Перрон вокзала «Ново-Николаевск Главный» встретил меня запахом горелого угля, дешёвого озона и мокрой псины. За три года здесь ничего не изменилось — разве что голографический двуглавый орёл под чугунным куполом стал дергаться и мигать правым глазом. То ли контакты от сибирского мороза отходили, то ли вся империя мне подмигивала: мол, с возвращением, сиделец.
Я перехватил ремень тощей дорожной сумки, сунул озябшую руку в карман казённого бушлата и нащупал плоский кругляш жетона. Металл обжёг пальцы холодом.
— Документы, господин хороший. И рукавчик левый закатайте, не стесняйтесь.
Постовой в тёмно-синей шинели с шевронами городской стражи вырос передо мной как из-под земли. Молодой ещё, щекастый, с новеньким разрядником на поясе. За его спиной у чугунной колонны переминался с ноги на ногу второй — постарше, с кислым лицом человека, у которого с утра ноет поясница и все вокруг виноваты.
— Глеб Северцев, — я протянул серую картонную книжицу со штампом об освобождении и привычно сдвинул манжет бушлата.
Щекастый мазнул взглядом по сизой выжженной полосе поперёк моего запястья — стандартной «Печати Изгоя», которую ставят всем, кого отлучили от родового источника на время приговора. Когда он раскрыл книжицу и прочитал фамилию, его брови медленно поползли под меховой козырёк.
— Из Северцевых, значит? — в голосе парня прорезалось неуверенное уважение. В Ново-Николаевске нашу фамилию знали. Не столбовые бояре, конечно, но две эфирные обогатительные фабрики и квартал доходных домов в Верхнем городе вес имели. — Тех самых, с Вознесенского проспекта?
— Из них, родимых, — я криво усмехнулся, глядя, как пар изо рта улетает под закопчённый свод. — Только оркестр с цветами, видимо, в пробке на мосту застрял.
Старший стражник сплюнул под ноги, в серую снежную кашу с реагентами, и лениво подошёл ближе. На его нагрудном считывателе пискнул и загорелся красным индикатор, когда прибор пробил мой жетон по городской сети. Мужик нахмурился, постучал толстым пальцем в кожаной перчатке по замёрзшему экрану, а потом медленно поднял на меня тяжёлый, немигающий взгляд.
Ладонь его как бы невзначай легла на кобуру табельного револьвера.
— Слышь, Северцев, — произнёс он без всякой казённой вежливости. — Ты бы не шутил так с утра пораньше. Тут в реестре Канцелярии чёрным по белому написано: Глеб Игоревич Северцев погиб при обвале в норильских штольнях четырнадцатого сентября сего года. И панихиду по тебе в соборе Святого Георгия две недели назад отслужили.
Внутри у меня что-то неприятно провалилось, будто шагнул в пустую клеть шахтного лифта. Четырнадцатое сентября. День, когда у нас на седьмом горизонте рванул карман с диким газом. Меня тогда действительно завалило на сутки, пока штрафники породу кирками не разобрали. Значит, начальство лагеря поторопилось отправить реляцию в столицу губернии? Или... не поторопилось, а сделало ровно так, как попросили?
