Пролог
Дождь над городком Серый холм не смывал пепел. Он замешивал его в липкую, холодную грязь, которая чавкала под сапогами Дормаса Лексобрина, словно пыталась проглотить его по щиколотку с каждым шагом.
Здесь три дня назад умер город.
Не пал в битве, не сдался – именно умер. Сотни душ, стёртых одним щупальцем Живого Тумана, что выползло из подземного прорыва. Теперь от домов оставались остовы, похожие на сгнившие зубы. Воздух пах мокрым пеплом, озоном и чем–то сладковато–гнилостным – шлейфом Нечисти. Отряд Дормаса, пятёрка лучших охотников Империи, двигался в гробовой тишине. Никаких фонарей – свет привлекал нечисть. Они шли, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. В руках у людей сжималось холодное оружие и массивные арбалеты.
– Никакой активности, – пробормотал в трубку полевого телефона Бранденберг, его заместитель, проверяя тяжёлый термолокатор на груди. Прибор гудел тихо, питаясь от поясной батареи. – Тише могилы. Буквально.
Дормас не ответил. Его пальцы в кожаных перчатках скользили по рукояти «Миротворца» – клинка из чёрной стали. Он не доверял тишине. Тишина перед штормом – это клише. Тишина после шторма куда страшнее. Это тишина опустошения.
Они вышли на бывшую центральную площадь. Фонтан был разворочен, и из трубы сочилась чёрная, маслянистая жидкость, тут же растворявшаяся в каплях дождя. Не вода. Субстанция пульсировала слабым, фосфоресцирующим светом, словно гниющее сердце.
– Пролив вируса, – сдавленно выдохнул один из охотников, поправляя маску. – Глубинный. Значит, рядом в дренажных водах засел прыщ.
– Отправим потом отряд зачистки. – Дормас поднял руку, давая знак рассредоточиться. Его взгляд, привыкший выхватывать движение в темноте, зацепился за аномалию у подножия развороченной статуи основателя. Не тварь. Две человеческие фигуры. Одна лежала, распластавшись, прикрывая собой вторую, меньшую.
– Периметр. Осторожно, – тихо скомандовал Дормас и двинулся вперёд, игнорируя сдерживающий жест Бранденберга.
Лёгкая тревога сменилась леденящим пониманием. Это была женщина. Молодая. Её одежда была в клочьях, спина – исполосована глубокими, чёрными от запёкшейся крови ранами, из которых сочилась та же маслянистая субстанция. Заражение было тотальным. Но её руки, сведённые судорогой, образовывали кольцо. В этом кольце, завёрнутый в её же окровавленную кофту, лежал младенец. Пара месяцев, не больше.
Женщина была жива. Её глаза, мутные от боли и токсинов, встретились с взглядом Дормаса. В них не было страха. Только яростная, животная решимость. Она не дышала – её лёгкие, должно быть, были уже заполнены чёрной жижей. Она просто держалась, всей силой своей уходящей жизни прижимая к груди свёрток.
