Глава 1: Тишина на 436-й день.
День начинался не со света, а со звука. Вернее, с его отсутствия. Это отсутствие было первой мыслью, которая прорезала сонное забытье – тяжелое, густое, как мазут. Тишина. Не та, что между словами, а фундаментальная, материальная. Тишина, которая, казалось, вытеснила из мира даже воздух, оставив лишь вакуум, давящий на барабанные перепонки.
Алексей открыл глаза. Потолок, знакомые каждому утру трещины в форме антарктиды. Он не вставал сразу, а лежал, слушая. Сердце стучало глухо, будто запертое в соседней комнате. За окном – ни чириканья воробьев, ни гудка автомобиля, ни гулкого эха шагов во дворе. Собаки перестали выть недели три назад. Исчезли или умерли. Или просто сдались.
Он поднялся, и старый диван скрипнул, будто вскрикнув от неожиданности. Ритуал. Ритуал – последняя крепость рассудка. Сначала – к окну. Пятно собственного дыхания на холодном стекле. Внизу – та же картина. Проспект, застывший в немом крике. Автомобили, брошенные так, словно их покинули на ходу. «Волга» посреди перекрестка с открытой дверцей. Трава, пробившая асфальт у остановки «Площадь Революции» (ирония, о которой теперь некому было подумать). На фонарном столбе болтался клочьями обрывок агитплаката, некогда ярко-красного, теперь грязно-розового: «…И ЛЕН…».
Он отвернулся. Следующий пункт ритуала – проверка запасов. Кладовая в бывшей детской. Полки, аккуратно заставленные банками: говядина тушеная, каша гречневая с говядиной, зелёный горошек, сгущенное молоко. Консервы – его хлеб, его валюта, его бессрочный паёк в бессрочной ссылке. Он достал одну банку, проверил дату. 1989 год. Ещё жива. Запасов хватит надолго. В этом и был весь ужас.
Завтрак – холодная каша прямо из банки. Он ел медленно, механически, глядя в пустоту кухни. На стене – плакат с клубникой и надписью «Дары нашей Родины». Родина. Это слово теперь значило только это: пять этажей его подъезда, три квартала, которые он обходил за час, и бесконечное, безгласое пространство за ними.
Главный ритуал – радиовахта.
Он устроил свой пост в гостиной, у окна. Тут стоял его «Урал» – тяжёлый, угловатый, пахнущий озоном, пылью и старым радиотехническим счастьем. Аппарат его жизни. Его проклятия. Его единственная нить, протянутая в никуда.
Он включил питание. Лампы замигали, затем загорелись ровным оранжевым светом, наполнив комнату призрачным теплом. Этот свет был единственным в городе после наступления темноты. Алексей наушники. И начал.
Ручка настройки плавно вращалась под его пальцами. Эфир был не просто пуст. Он был болен. Шипение, свист, внезапные выбросы статики, похожие на крики. Иногда – обрывки того, что было: три аккорда, скрип тормозов поезда; смех ребенка, обрывающийся на пол-тоне; голос диктора, вещающего о перевыполнении плана по молоку. Фантомные боли мира.
