Солнце, словно золотой щит, клонилось к темнеющему лесу, рассылая по воде алые блики. Воздух был теплым, густым от запаха цветущего иван-чая и влажного речного ветерка, что ласково трепал волосы печального мальчика. Звали его Всеслав и казалось, сама природа вторила его имени. Он сидел на примятой траве, босые ноги чуть погружены в прохладную воду, где резвилась серебристая плотва. Рыбешки, будто завороженные, замерли у поверхности, их спинки вспыхивали розоватым отблеском заката. Даже кузнечики в высокой траве смолкли, и только стрекозы, словно живые искры, проносились над гладью.
Всеслав улыбнулся, доставая из-за пояса свирель — вырезанную из тростника и успевшую стать гладкой от частых прикосновений. Пальцы сами нашли знакомые отверстия, и в воздух полилась мелодия — то ли ветра в камышах, то ли ручья, бегущего по камням. Звуки, простые и чистые, сплетались с шепотом листьев, и казалось, сама река замедляет течение, чтобы послушать. В чаще притихли птицы. Сорока, обычно болтливая, уселась на ветку ольхи, наклонив голову. Даже вечно суетливый дятел прекратил стук где-то в глубине дубравы. Только Леший, невидимый, но чуткий, наверное, прислушивался из-за корявых стволов, вспоминая давние времена, когда люди и духи говорили на одном языке.
А Всеслав продолжал играть, и в мелодии слышалось все великолепие окружающего мира: журчание родников, шум спелой ржи, смех детей у вечернего костра. Солнце коснулось верхушек деревьев, и первые звезды зажглись в потемневшем небе. Но паренек словно не замечал времени. Звуки свирели, словно живые, вились над водой, сливаясь с шелестом камышей и последними лучами солнца. Он почти полностью растворился в своей игре, пока неожиданно что-то холодноене коснулось его ступни. Сердце мгновенно екнуло. Юноша рванулся назад, речной песок взметнулся под босыми пятками, а в следующее мгновение он уже стоял на берегу, сжав свирель в дрожащих пальцах.
Вода, поглотив последние следы его всполоха, вновь стала совершенно неподвижна. Даже мальки, испуганные его прыжком, уже вернулись, мелькая у самого берега.
— Водяной?.. — прошептал Всеслав, вглядываясь в темнеющую гладь.
Но река молчала. Ни всплеска, ни тени в глубине — только песчаное дно, освещенное последним алым отсветом заката.
— Или русалки… — проворчал он, вспоминая бабушкины сказки про дев с зелеными волосами, что заманивают неосторожных в омут. — Но если это они, то почему не показались? Ведь обычно они любят дразнить.
Всеслав склонился с края небольшой кручи, стараясь разглядеть хоть что-то среди водорослей и вдруг…
