Эмма не спала, и это было совсем не той привычной бессонницей, в которой просто не приходит сон, а тело устало просит отдыха. Это было состояние гораздо глубже и тяжелее, словно внутри неё что-то перестало подчиняться естественным ритмам, застряло в одном — единственном моменте и теперь снова и снова возвращало её туда, не позволяя ни отвлечься, ни убедить себя, что увиденное можно объяснить, упростить или хотя бы отложить на потом.
Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, не двигаясь, точно любое, даже самое незначительное движение могло нарушить хрупкое равновесие, в котором она ещё держалась, и вместе с тем — сделать воспоминание острее, чётче, болезненнее, превратив его из мысли в почти ощутимую реальность, от которой уже нельзя будет спрятаться.
Перед внутренним взглядом снова возникал тот самый момент, не обрывками, а удивительно ясно, до деталей, которые она не пыталась запоминать, но которые почему — то врезались в память с пугающей точностью: свет в кофейне, чужие голоса, движение людей, и среди всего этого — Сара.
Та же, и в то же время совсем другая.
Её взгляд, в котором не осталось ни одного знакомого оттенка, ни той живой искры, к которой Эмма привыкла, ни даже сомнения, которое могло бы дать надежду — только пустота, словно перед ней стоял человек, с которым у неё никогда не было общего прошлого, не было воспоминаний, разговоров, смеха, ничего из того, что ещё недавно казалось неразделимым.
Эмма на мгновение закрыла глаза, надеясь хотя бы на секунду вырваться из этого повторяющегося круга, но сразу же открыла их снова, потому что в темноте всё становилось ещё отчётливее, ещё ближе — она снова оказывалась там, среди приглушённых голосов, у окна, в нескольких шагах от человека, к которому шла не понимая, что на самом деле приближается не к спасённой подруге, а к доказательству того, что всё, через что они прошли, не закончилось, а лишь на время сделало вид, что исчезло.
Мысль о Лили пришла неожиданно. Эмма медленно вдохнула, чувствуя, как воздух застревает где-то в груди, не доходя до конца, не давая облегчения.
Она представила её — не в том подземелье, не рядом с холодным телом Сары, не в той тишине, которая разрывала изнутри, а сейчас — живую, настоящую, с этим тихим, осторожным светом в глазах, который появился совсем недавно, казалось бы, чтопосле долгой зимы внутри неё наконец началась весна.
Она только начала улыбаться по-настоящему, начала говорить без пауз, без этого напряжения между словами. Только снова начала… жить.
И именно поэтому Эмма не знала, как сказать ей. Потому что это было не просто новостью, это было чем-то, что разрушает.
