Пролог. Бирюзовый радиус. 3242 год от Старого Мира
Стык. Ещё один стык. Три секунды темноты, а затем — ослепительная вспышка бирюзового неона, бьющая по глазам сквозь лобовое стекло кабины.
Станция «Верхние Сады» пронеслась мимо затяжным полукругом. Никаких садов здесь, конечно, не было уже тысячу лет — только закопчённые своды глубокого заложения, гидропонные фермы за стальными решетками путевых стен и толпа людей в серых комбинезонах, провожающая вагон усталыми взглядами.
Илья сидел на откидном сиденье прямо за спиной машиниста. На его коленях лежал тяжелый планшет, на экране которого светилась капиллярная сеть транспортной системы. Две прямые стрелы — Бирюзовая и Оранжевая — и замыкающее их угловатое Бордовое кольцо.
Вагон шел натужно. Это был «Корсар-М» тридцать второго поколения — гордость Департамента Транспорта. Огромный, семисекционный исполин, настоящий подземный крейсер длиной почти в семьдесят метров. Его сочлененные узлы-гармошки со скрежетом изгибались на поворотах, перегоняя воздух по длинному, забитому пассажирами салону. Изломанный, хищный силуэт, панорамное остекление, защищенное снаружи толстой рабицей от возможных обвалов, и тяжелый, сытый гул чешских тяговых двигателей. Спаренные светодиодные фары вагона мощными белыми лучами разрезали сырой полумрак перегона, выхватывая из темноты кабели на стенах и убегающие вперед рельсы.
— Опять на стрелке у «Бастиона» дуга прыгнула, — не оборачиваясь, хрипло пробасил машинист Петрович, лениво толкая вперед ручку контроллера. — Слышал, Илюха? Свод проседает, контактный провод вечно сырой. Скорей бы нас на аккумуляторы перевели, задолбало ловить эти искры. Семь секций за собой тащить на таком профиле пути — это тебе не шутки, нагрузка на сеть бешеная.
Илья не ответил. Он увеличил стилусом узел пересадки на Кольцевую. Его пальцы двигались по экрану с той точностью, какая бывает только у людей, искренне влюбленных в геометрию рельсовых путей. Для всех остальных это были просто цветные ниточки, по которым они добирались от работы до коек. Для Ильи схема была живым существом. Он чувствовал её пульс через подошвы обуви — каждый стык, каждый стрелочный перевод, каждый уклон в тридцать тысячных.
Над крышей первой секции трамвая оглушительно бабахнуло. Вспышка синего электрического пламени на мгновение затмила свет собственных фар, превратив лицо Петровича в бледную маску. Это угольная вставка пантографа — «рога» — наткнулась на наплыв замерзшей грунтовой воды на контактном проводе. По всему длинному семисекционному телу состава прошёл глухой толчок. Вагон на секунду потерял ход, свет в салоне мигнул и погас, оставив только аваритные бирюзовые маркеры вдоль плинтусов, но тут же зажегся снова. Трамвай потащил свою многотонную стальную плоть дальше, вгрызаясь в темноту перегона.
