Артём Аникин
ПОСЛЕДНИЙ, КТО СЛЫШИТ
Книга первая
Содержание
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Помысел 1
ПРОЛОГ I. Как мир оглох 2
ГЛАВА 1. Помысел 5
ГЛАВА 2. Ночная смена 19
ГЛАВА 3. Анахорет 35
ГЛАВА 4. След 44
ГЛАВА 5. Согласие 56
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Цена 62
ПРОЛОГ II. Цена Сверре 63
ГЛАВА 6. Архитектуры 70
ГЛАВА 7. Первая потеря 81
ГЛАВА 8. Шорткат 89
ГЛАВА 9. Погружение 101
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Порог 114
ПРОЛОГ III. Голос Бальдра 115
ГЛАВА 10. Надлом 121
ГЛАВА 11. Сонм 131
ГЛАВА 12. Две руки 141
ГЛАВА 13. Цена познана 152
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Помысел
ПРОЛОГ I
Как мир оглох
Сначала тишина была общей. Её не замечали. Так не замечают воздух, пока он есть. Человек оставался наедине с собой по сотне раз на дню. В очереди, в дороге, в ожидании, перед сном. В эти промежутки внутри него что-то шевелилось, медленное, иногда тяжёлое, иногда светлое. Он думал. Не для пользы, не для дела просто потому, что иначе не умел. Мысль была не роскошью и не трудом. Она была способом быть.
Потом пришли стёкла света.
Они появились не как завоеватели. Как друзья. Маленькие, тёплые, услужливые. Они умещались в ладони и обещали немного: что человеку больше не придётся скучать. Что ни одна пустая минута не пропадёт зря. Что между ним и любой тишиной всегда найдётся, чем заняться. Люди приняли дар с благодарностью. Ведь тишина внутри бывала и тяжёлой, и страшной, и стыдной, а стёкла света избавляли от неё мягко, без боли, по доброй воле.
И человек перестал оставаться один.
Это случилось не вдруг. Сперва стёкла заполнили только промежутки, те самые щели между делами, где раньше заводилась мысль. Очередь. Дорога. Ожидание. Потом щели расширились. Потом не стало щелей вовсе.
Зачем терпеть пустоту, если её можно отменить движением пальца? Зачем держать в себе долгое и трудное, если короткое и лёгкое всегда под рукой?
Поколение, выросшее со стёклами, уже не помнило, что бывает иначе. Оно не отдавало тишину. Ему нечего было отдавать. Оно родилось без неё, как рождаются без хвоста. Внутренний голос у этих людей не умолкал по их воле. Он просто не заводился. Места, где он мог бы прорасти, были заняты ровным тёплым свечением с той минуты, как они открывали глаза, и до той, как закрывали.
А голос, если его не звать, умолкает. Сначала он зовёт сам. Настойчиво, потом тише, потом совсем редко. Потом не зовёт. У большинства он угас так тихо, что они не заметили потери. Нельзя тосковать по тому, чего никогда не держал в руках.
Так мир оглох. Не от грохота — от удобства. Не насильно — с благодарностью. Думать долго и трудно стало не запретным, а просто невозможным, как невозможно для взрослого вспомнить язык, который он не учил в детстве. А тех немногих, в ком голос отчего-то уцелел, кто всё ещё слышал внутри себя длинное и тяжёлое, их перестали понимать. Им не завидовали. Их жалели. У их состояния находились имена, и ни одно из имён не было добрым. Им предлагали лечение, покой, тишину, которой у них как раз и не было.
