Глебу нравилось жить в деревеньке у моря. Время здесь текло куда спокойнее, чем в суетливом городе. Иногда ему даже казалось, что кроме их с отцом домика, стоящего высоко на дюнах среди сосновых деревьев, нет больше ничего в целом мире. Мальчишкой он частенько оставлял велосипед в деревне, со всех ног удирая от детских передряг и ссор в свою родную хибарку, как называл её когда-то дед. А пока бежал до дома, обида и злость исчезали с каждым шагом, который он со всей силы вдавливал в землю, чтобы не расплакаться. Отец в такие моменты рассеянно провожал взглядом растрепанного ребенка и только тихо говорил вслед:
– Глебушка, опять без колес остался.
На другой день приходилось долго и грустно ковылять до центра, за забытым где-нибудь в высокой траве красным “Уралом”, и возвращаться на нем обратно.
Со временем Глеб подрос и научился сдерживать свои чувства, поэтому в старшей школе велосипед всегда был рядом с хозяином. Но дом из соснового бруса, стоящий на самом краю их поселка, оставался для него той самой крепостью, за которой можно укрыться от любых бед.
Сразу за домом спускалась вниз длинная деревянная лестница. Она вела на дикий пляж. Этот кусочек пляжа Глеб тоже считал своим. В ясную безветренную погоду он проводил здесь долгие часы, читая книги или играя на старой губной гармошке, которую на пятнадцатый день рождения ему подарил Бориска. Они познакомились во втором классе, и сначала Бориса раздражало, что его лучший друг с неохотой приезжает к нему в центр поселка. А потом, на летних каникулах, когда от жары становилось плохо даже самым стойким, Боря познал все радости жизни у самого моря. Он наконец понял, почему Глебу так нравилось вдали от деревни, и почему его друг с неохотой покидал родные места.
Но сегодня с самого утра что-то было не так. Глеб очень остро почувствовал как нарушилось равновесие в его привычном спокойном мире. Началось всё примерно в пять тридцать, когда Вишня вбежала в его комнату и начала звонко мяукать, требуя свой завтрак. Глеб еще не успел до конца проснуться, но уже сообразил, что это плохой знак. Михаил Андреевич всегда вставал гораздо раньше сына и кормил кошку сам, поэтому голодный в этот час зверь мог означать только одно – папа снова тяжело заболел.
Глеб вскочил с кровати и бросился в комнату отца. Ноги еще плохо подчинялись его воле, и он чуть не снес с петель дверь, залетая внутрь. Спальня была залита ярким утренним светом, который падал через небольшое окно на лакированный пол и кровать, стоящую у стены. По лицу Михаила Андреевича было сложно разглядеть жар с первого взгляда. Потемневшая от постоянной работы на солнце кожа уже не краснела от высокой температуры, и только синий рот предупреждал о беде.
