Он стоял в вечной дымке — не тумане, а в плотной, молочной взвеси, будто само время выдохло его и замерло. Здесь не было ни дня, ни ночи, только бесконечный, унылый полусвет. Сутки тонули в монотонном гуле, низкочастотном стоне, рождаемом тысячью машин, вентиляционных шахт и дрожащих стекол. В этом гуле растворялись голоса, шаги и даже мысли, превращаясь в беззвучный шепот.
Город строился слоями, как геологический разрез безумия. Внизу, вдоль узких ущелий-улиц, теснились старые кирпичные дома. Их фасады были испещрены трещинами, похожими не на морщины, а на шрамы. Над ними нависали конструкции из стекла и стали — холодные, острые, лишенные теней. Их зеркальные стены не отражали небо, которого не было видно. Они лишь множили серость, создавая бесконечные лабиринты из собственных безликих копий.
Ветер, единственное, что здесь двигалось по своей воле, гулял по проспектам, гоня перед собой мусор — полиэтиленовые призраки и обрывки газет с устаревшими новостями. Они цеплялись за ржавые решетки и ноги одиноких скамеек в тщетной попытке задержаться. Люди проходили мимо, не поднимая голов. Смотреть вверх было бессмысленно — там не было солнца. Смотреть по сторонам — опасно. Можно было встретить чей-то взгляд, а это нарушало главный закон: не вовлекаться.
Шум был константой, фундаментом бытия. Глухой рокот двигателей, визг тормозов, металлический скрежет рельс, навязчивый гул неоновых вывесок — всё это сплавлялось в один сплошной, давящий на барабанные перепонки фон. В этом фоне тонули отдельные звуки. Смех, если он и вырывался, длился секунду и обрывался, будто его владельцу стало стыдно. Разговор двух людей у киоска был похож на немое кино — губы двигались, но слова пожирал гул.
Мужчина в идеально гладком пальто, сливающемся с цветом асфальта, ускорял шаг, чтобы обойти женщину. Она пыталась удержать на руках ребенка и зонт, который вырывало ветром. Её волосы прилипли к мокрому лицу, сумка грозила выскользнуть. Мужчина сделал ловкий маневр, чтобы не столкнуться, но не чтобы помочь. Его взгляд, скользнув по ней, выразил не сочувствие, а легкое раздражение на препятствие. «Не моё дело» было написано не в глазах, а в самой геометрии движений, в отточенной траектории уклонения.
На площади, где три улицы сходились в тупой, безысходный угол, стоял старый газовый фонарь. Он был анахронизмом, ископаемым. Его матовое стекло треснуло, и свет внутри мерцал аритмично, с тихим потрескиванием, будто фонарь бормотал последние заклинания. Под ним, на краю лужи, отражавшей только смутное пятно света, сидела старая женщина. Её руки, лежавшие на коленях, были похожи на карту забытых рек. Она смотрела на прохожих не с мольбой, а с тихим, научным интересом, словно изучала редкий вид, постепенно утрачивающий способность к коммуникации. Уголки её губ дрогнули в попытке улыбки — древнего, полузабытого жеста. Жеста, на который не последовало ответа. Диалог не состоялся. Город лишь прошелестел мимо шинами по мокрому асфальту.
