Запись из несуществующего дневника
Чувство было лавиной, которая неслась прямо на меня, невозможно было ни отойти в сторону, ни бежать, ни спрятаться - всякие укрытия и здравые доводы тут же разлетались в щепки. Оно захватило меня и не останавливаясь, понеслось дальше, все дальше вниз, так что казалось этому паденью в пропасть не будет конца. Сначала был только испуг. Я слышала нарастающий гул, видела непрекращающееся кипение чужих эмоций, осознавая свою неизбежную неотвратимую гибель. Казалось, было нечем дышать, отсутствовал обычный воздух, вместо него нечто иное горячее, перенасыщенное страстями, заставляло задыхаться. Я хватала ртом этот невоздух, мои легкие были забиты им до отказа, а в голове крутилась точно камешек в горной речке мысль — это конец.
Постепенно я стала что-то различать. Лавина не была однородной, она вобрала в себя множество красок, увлекших мое воображение, так что в какой-то момент, увлеченная этим разнообразием ощущений я перестала замечать, что падаю.
Потом появились оттенки, они возникали от сочетания красок чистых и ярких, были неожиданными, непредсказуемыми и мне захотелось увидеть их все, даже самые невероятные, точно это было игрой, и я перестала думать, что эта игра моя жизнь.
А потом был удар - лавина врезалась в уступ, преградившей ей путь и вместо того чтобы продолжить падение в бездну вдруг рассыпалась. Краски потеряли свою чистоту и яркость, оттенки исчезли, кругом был снег, жесткий спрессованный, холодный снег, поглотивший все. Воздух был льдист, он обжигал легкие, уже привыкшие к огню, леденил тело и мысли стали похожими на тусклые снежинки в пасмурный день, на те клочья снежной ваты, беззвучно оседающей на замерзшую землю.
Падение закончилось, исчезло ощущение жизни, как чего-то непреходяще ценного, появилось ощущение себя в пустоте, в колбе, в ледяном сосуде тоски. Оно стало единственным. Так продолжалось долго. Потом снег стал темнеть, оседать, съеживаться, исчезло ощущение остроты потери, стало притупленным, привычным, как и внутреннее одиночество.
Прошло время прежде, чем проснулась память, она откликнулась нехотя из-под толстого слоя тишины. Но память уже была чем-то живым, ее можно было приручить, не торопясь разговаривая с ней день за днем, так, чтобы она не испугалась и не съежилась точно снег. Поначалу она была настороженна и отчуждена, но потом привыкла к моему голосу, она прислушивалась к интонациям и потому приходилось быть осторожной, не допуская всплесков слишком сильных эмоций. Я стала неэмоциональной.
Снег растаял, осталась подмороженная земля с осколками камней, веток, облезшей от времени праздничной мишуры. Память уже почти не боялась за меня, она стала смелее, откровенней, позволяла мне видеть многое, но это многое было не тем, что я вновь хотела обрести и ощутить, оно было теплым, а не горячим, красочным, но не ярким, в нем не было четкости и точности ощущений. Стало казаться, что ничего не было, возможно случайный сон, фантазия, мираж заставили меня мечтать о несуществующем. Постепенно я даже начала привыкать к этой мысли, стараясь уместить себя в рамки предопределенного, умерить, усреднить, успокоить.
