На девятом этаже у меня было небо.
В самом прямом смысле. Если сесть на подоконник и прислониться виском к холодному стеклу, его было видно целиком, от антенн на соседней крыше до самой макушки, где голубое густело и начинало отдавать в чернила. По вечерам оно наливалось сначала мёдом, потом марганцовкой, потом кто-то наверху поворачивал выключатель, и над городом одно за другим загорались окна других девятиэтажек, жёлтые и квадратные, как моё. Я любил думать, что в каждом из них сидит человек вроде меня и тоже смотрит вверх, и что все мы немного знакомы, просто ещё не успели поздороваться.
На подоконнике снаружи жили голуби. Жили нахально, с той уверенностью, какая бывает только у существ, ни разу в жизни не боявшихся высоты. По утрам они топтались по жести, как по барабану, и будили меня раньше будильника. Я их не гонял. Мы были соседями по этажу, а с соседями я тогда ещё умел ладить.
Кухня у меня была белая, с полоской голубой плитки на уровне глаз, будто кто-то провёл по стене линию горизонта и забыл стереть. Потолок высокий, лампочку меняли со стремянки, а стремянку я одалживал у соседа, потому что своей так и не завёл. Я вообще мало чем обзавёлся. Зато у меня была тетрадь.
Я писал в ней по ночам. Что писал, сейчас уже неважно. Важно, как. Часа в два, когда дом засыпал и холодильник заводил свой ночной монолог, я садился за стол в майке, наливал чай, про который тут же забывал, и писал так быстро, что ручка не поспевала, а мысль бежала впереди неё, как собака на прогулке, и всё оглядывалась: ну где ты там? Иногда я смеялся вслух. Один, в пустой кухне, на девятом этаже, над спящим городом. Если бы кто-нибудь увидел, вызвал бы врача. Но видели только голуби, а голуби свидетели надёжные, никому не расскажут.
По утрам я ходил в бассейн. К шести, пока все спят. Вода сначала обжигала, потом принимала меня за своего, и я плыл, и свет с потолка дрожал на дне длинными золотыми нитками, и после этого весь день был лёгким, будто из меня вынули половину костей и оставили только те, что нужны для смеха.
Раз в неделю звонил брат, и мы спорили, на какое море поедем летом. Брат хотел туда, где тихо. Я говорил: да хоть на какое, лишь бы вода и чтобы горизонт ни во что не упирался. Мы спорили третий год подряд, и я точно знал, что в этом году поедем. Я тогда вообще многое знал точно. Будущее время у меня было в полном порядке, я пользовался им каждый день и ни разу не задумался, кто его обслуживает.
Вот такая была жизнь. Ничего выдающегося. Жизнь человека, у которого в окне небо и на столе тетрадь, и который совершенно не догадывается, что это много.
