Порой не знаешь, что ждёт тебя впереди, чего ждать от богини судьбы, какой извилистый путь она избрала для тебя.
Может быть, в этот раз я свернул куда-то не туда?
Так я раздумывал со связанными руками. Не знаю, из чего сделаны эти верёвки, но сделаны они явно добротно. Продолжая эти беспомощные размышления, я решил всё же попробовать приподняться, но не смог: либо что-то очень объёмное и крайне тяжёлое давило мне на грудь, либо я совсем обессилел.
— Ну уж нет, где это видано, чтобы я и не смог всего лишь приподняться и встать. И это после всего, что мне пришлось пережить… Ладно, попробуем иначе, — сказал я сам себе. Или всё же в пустоту? Ай, чёрт разберёшь, ведь рот-то мне никто не заткнул.
Перевернувшись на бок, а затем и на спину, я моментально понял, почему же мне было не встать: всё — из-за пронизывающего до глубины костей, леденящего душу холода. Ну, знаете, когда настолько, что вроде тело и способно двигаться, а не может. Так, словно твой ступор — это сжатые пальцы вокруг фигурки, где фигурка — это ты. Щёку моментально пронзила острая боль, боль от холода.
Хорошо хоть не раздели. А ведь могли. Эти бесчеловечные создания спокойно могли бы. И ведь мы сами дали им все карты в руки.
«Мы хотели как лучше для вас», — говорили тогда люди с экранов или в очках дополненной реальности (ну, знаете), все такие выхолощенные, вылизанные. Одетые всегда в стильные деловые костюмы. Я согнул свои одеревеневшие ноги, лбом упёрся прямо в плитку мраморного пола. И, вдавившись в неё всем своим телом, словно хотел раздавить, сделал рывок.
Теперь я сидел на коленях. Мне тогда подумалось:
Хорошо, что сейчас тут никого нет, а то решили бы, что я вымаливаю прощения, чтобы меня пощадили. Смешно.
Но зато теперь я смогу оглядеться и понять, что я должен предпринять, дабы выпутаться из этой печальной ситуации.
Комната, а лучше сказать, помещение, была мрачной, но по-своему великолепной. Чем-то напоминала старые залы для тайных встреч и вечеринок. Стены, как и всё, что находилось в этой комнате, были выполнены из мрамора. Мрамор был в основном двух оттенков: тёмного и светлого, но его непостоянная текстура, сглаженная временем до идеала, плюс отблески электронных лампочек, стоящих тут везде — и в люстрах, и в подсвечниках, — всё это делало свет мягким, но недостаточным, чтобы полностью осветить комнату.
В центре зала стоял монолитный стол. Он был преимущественно светлых тонов, в отличие от стульев, за исключением резьбы на огромной ножке. Столешница была прямоугольной, чёткой и — что странно — абсолютно пустой, за исключением подсвечников. Стулья, или, как бы я их назвал, мини-троны, были чёрного цвета с белыми переливами, вкраплёнными прямо внутрь, словно речки, текущие по земле.
