Сойду ли в преисподнюю — и там Ты.
Псалтирь, 138: 8
«Я дал им бога. Настоящего. Которого можно потрогать».
— академик Л. Городецкий
Глава 1
ЯНВАРЬ
Очередь начиналась у заколоченного кинотеатра «Прогресс», извивалась змеёй вдоль улицы и пропадала за углом, у бывшего детского сада. Те, кто стоял в хвосте, головы этой змеи уже не видели. Те, кто стоял в начале, давно перестали оборачиваться.
Над очередью висели три дрона. Они не охраняли. Они считали. Каждые сорок секунд один опускался ниже, проводил камерой по лицам и снова уходил вверх. Это называлось «обеспечение порядка распределения». Раньше, до восемнадцатого года, людей считали люди. Теперь эту работу, как и почти всякую другую, взяли на себя машины.
Маша Серова стояла шестьсот двенадцатой. Знала точно: считала с той минуты, как встала в хвост, ещё затемно. Сейчас было десять, солнце наконец перевалило через крышу панельной девятиэтажки напротив, но теплее не стало. Маше было тридцать четыре. Со вчерашнего обеда она ничего не ела.
— Слыхали, новый закон? — сказал кто-то впереди. Старуха в платке, лица не разобрать. — Возьмёшь больше двух буханок — пятнадцать суток.
— Так и было, — отозвался мужской голос сбоку.
— Не было. Раньше десять.
Мужчина спорить не стал. Сказал только, что когда-то за это брали штраф и что он этот штраф ещё застал и платил. Старуха промолчала. Очередь не любила тех, кто помнит, как было раньше.
Маша молчала тоже. Молчать она научилась давно. Молчишь — тебя не замечают; не замечают — не запоминают; а кого не запомнили, тот живёт дольше. Этому в школе не учили, но это знал всякий, кто дожил до её лет. Правда, с машинами оно уже не спасало: на утренней ободряющей речи вождя камера ловила каждый жест, каждую трещинку на лице.
Очередь двинулась на полшага. Маша двинулась с ней.
* * *
Лев Городецкий ехал по Тверской на чёрной «Чайке», мимо этой очереди и ещё двух таких же. Сидел сзади справа, смотрел в окно. Стекло было тонированное: снаружи его не видели, изнутри он видел всё.
Шофёр, молодой, в форме без знаков отличия, молчал. Хороший был шофёр. Его прикрепили к академику три года назад, и за три года он не сказал ни одного лишнего слова. Это качество Городецкий ценил выше прочих. Хороший шофёр — это шофёр, которого как будто нет.
У «Прогресса» он прикинул очередь на глаз. Человек семьсот. Цифра вышла, наверное, точная: оценивать обстановку быстро и без ошибки он умел всегда и тихо этим гордился.
Машина свернула на Бульварное, и очереди кончились. В центре их не было. Москва две тысячи тридцать четвёртого года в центре города выглядела почти как в восьмом: те же кафе, витрины, чистые тротуары. Только людей меньше. И те, что были, шли быстро, не глядя по сторонам, будто опаздывали.
