Глава 1. Ночная облава
Запах подвала не просто ощущался — он жил здесь, как грибок, как плесень, как нечто, обретшее собственную волю. Смесь ржавого железа, отработанного машинного масла и крысиных испражнений оседала в лёгких, дубила кожу, пропитывала одежду так, что не отстирать до конца жизни. Мира перестала замечать эту вонь года полтора назад. Вернее, заставила себя не замечать — потому что брезгливость в подполье была непозволительной роскошью, а ещё потому, что настоящая бета должна вонять. Не пахнуть. Не источать. Именно вонять. Серая масса не благоухает.
Ладони скользнули по днищу грузового дрона — старая модель «Шершень-4», списанная армейская рухлядь. Контрабандисты переделывали такие под перевозку живого товара, и Мира знала здесь каждый болт, каждый сварной шов. Топливный инжектор подавался туго — она налегла плечом, чувствуя, как привычно заныл шрам между лопаток. Тот самый, что тянулся от позвоночника до нижнего ребра, — память о подпольной операционной, запахе карболки и боли, которую не брал даже самый сильный наркоз.
Пять лет назад хирург-отступник, старик с трясущимися руками и глазами, повидавшими слишком много, вырезал её настоящие омежьи железы. Выскоблил дочиста. Вшил муляжи — импланты, которые должны были обмануть любой сканер. «Ты перестанешь быть собой, девочка, — сказал он тогда, вытирая скальпель. — Но другие перестанут тебя чуять. Выбирай, что важнее».
Она выбрала. И заплатила. Две недели горела в лихорадке, на грани сепсиса, в каморке без окон, где стены были такими тонкими, что слышно было, как соседи-беженцы молятся своим старым богам. А когда выжила, встала и пошла работать. Механиком. Грузчиком. Кем угодно, лишь бы не лечь под систему.
— Шевелись, Ржавая! — Бригадир Торн — бета с рожей, перекроенной то ли в драке, то ли в промышленном прессе, — пнул её рифлёной подошвой в бедро. — Клиент ждать не любит. У него, знаешь ли, нервы.
Мира не ответила. Не подняла головы. Только звук издала — низкий, гортанный, утвердительный, — и продолжила затягивать гайку. С Торном так было безопаснее: меньше слов, меньше поводов для его мутного внимания. За пять лет она выучила повадки каждого в цеху, и Торн, при всей своей гнилой натуре, был предсказуем — ему хватало самого факта подчинения.
Он харкнул на бетон, буркнул что-то про «бесполезных самок, которые много о себе думают» и убрался в свой закуток.
Мира позволила себе выдохнуть. И ухмыльку — кривую, больше похожую на оскал, ту, что появлялась у неё всякий раз, когда очередной болван не замечал очевидного. Если бы он знал. Если бы хоть одна живая душа в этом подвале знала, что прячется под слоем грязи, под фальшивыми имплантами, под химическими подавителями, которые она пила, как воду.
