Снег в тот день пах железом.
Не свежестью, не морозной хрусткой чистотой, а именно железом — кисловатым, тяжелым духом оружейной стали, который въедается в нёбо и застревает в горле. Так пахнет кровь, когда она застывает на морозе, смешиваясь с грязью и ржавчиной. Так пахнет предательство.
Подворье рода Грозовыхбыло полно народу, но тишина стояла такая, что слышно было, как скрипит снег под сапогами дружинников, переминающихся с ноги на ногу. Терем — огромный, рубленый из вековых сосен, с высоким крыльцом, украшенным коньками и причелинами, вырезанными ещё прадедом нынешнего боярина, — нависал над площадью мрачной громадой. Его окна, затянутые бычьим пузырём, смотрели на происходящее слепо и равнодушно, словно глаза мертвеца.
На коленях в грязном снегу стоял человек.
Звали его Ратибор. Имени отца ему не полагалось — бастард, прижитый от полонянки-степнячки, взятой в набеге и умершей родами, не имел права носить отчество. Иногда его называли Ратибором Грозовым, но чаще — просто Вороном. За чёрные, как смоль, волосы, доставшиеся от матери, за привычку появляться неслышно и уходить, не прощаясь, за то, что после него на поле боя оставались только трупы и вороньё.
Ему было двадцать семь лет. Двадцать семь лет он служил этому дому. Не как сын, не как родич — как пёс, которого спускают с цепи, когда нужно загрызть врага, а потом пинком загоняют обратно в конуру. Он выполнял самые грязные поручения боярина Велимира Грозового, своего отца. Он убивал его недругов, запугивал его должников, вынюхивал измены среди своих же. Он был тенью, от которой шарахались даже свои. И за всё это ему платили объедками с боярского стола и презрительными взглядами.
А теперь платили плахой.
Ратибор поднял голову. Морозный воздух обжигал разбитые губы, но он почти не чувствовал боли. Его взгляд упёрся в крыльцо, где на резном стуле, укутанный в соболью шубу, восседал боярин Велимир. Грузный, с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, он смотрел на сына без гнева, без сожаления — с тем особым выражением сытого равнодушия, какое бывает у человека, глядящего на забитую скотину. Рядом с ним стоял Добромир— старший, законный, любимый сын. Его губы кривила улыбка, которую он даже не пытался скрыть.
Именно Добромир принёс отцу «доказательства» того, что Ратибор вёл тайные переговоры с родом Вьюжных, извечными соперниками Грозовых. Подмётное письмо, найденное в голубятне бастарда. Пара подкупленных холопов, готовых подтвердить что угодно за лишнюю чарку. Показания выжившего из ума конюха, который и собственное имя-то помнил через раз. Этого хватило. Для бастарда много не требовалось — бастард всегда виноват уже тем, что дышит.
