Глава 1. Уравнение невозможного
Тишина, царившая в лаборатории, не была той обычной, бытовой тишиной, которая наступает в доме, когда его обитатели отходят ко сну или покидают помещение, — нет, это была совершенно особая, концентрированная, вязкая и почти осязаемая субстанция, сотканная из мельчайших частиц вековой пыли, осевшей на кожаных корешках бесчисленных фолиантов, из тяжелого, сладковатого запаха старой бумаги, смешанного с ароматами высушенных трав и кореньев, развешанных под потолком, а также из мертвого, неподвижного груза несбывшихся надежд и нереализованных амбиций, которые, казалось, пропитали сами стены этого мрачного помещения.
Олег сидел за массивным дубовым столом, который, вероятно, помнил еще времена его прадеда, и этот стол был завален таким количеством пергаментов, свитков, разрозненных листов бумаги и испещренных разноцветными чернилами схем, что вся эта груда больше походила на хаотическое наследие какого-то безумного картографа, пытавшегося нанести на бумагу несуществующие земли, чем на рабочее место уважаемого ученого, претендующего на звание мага-теоретика.
Солнечный луч, которому каким-то чудом удалось пробиться сквозь мутное, давно не мытое и заросшее изнутри тонким слоем жирной пыли окно, разрезал полумрак комнаты наискось, словно острое лезвие невидимого ножа, и в этом столбе света, трепещущем и переливающемся, кружились мириады микроскопических пылинок, которые в своем безмолвном, непрерывном танце напоминали крошечные планеты, заключенные в свою собственную, никому не подвластную и никому не видимую вселенную, существующую по законам, неведомым человеческому разуму.
Олег смотрел на этот безмолвный, почти гипнотический танец пылинок, и в его груди, где-то глубоко под ребрами, в том самом месте, где, как ему казалось, должна была находиться душа, росло и ширилось, расползаясь по всему телу, знакомое, но от этого не менее мучительное чувство, которое он уже давно научился распознавать безошибочно. Нет, это не было отчаяние в чистом виде — отчаяние было его давним соседом, почти другом, с которым он сжился настолько, что перестал замечать его присутствие, как перестают замечать тиканье часов в тихой комнате.
Это было нечто другое, гораздо более острое, едкое и разъедающее изнутри — это было чувство тотального, всепоглощающего, вселенского бессилия, которое накатывало на него волнами всякий раз, когда очередная гипотеза рассыпалась в прах, а очередной эксперимент заканчивался ничем. Он потратил семь лет — семь долгих, наполненных непрерывным трудом лет своей юности, своего здоровья, своей жизни, — на погоню за миражом, за призрачной, ускользающей формулой, которой, как ему теперь начинало казаться, попросту не существовало в природе вещей. «Уравнение Абсолютного Времени» — звучит как название дешевого бульварного романа, который могла бы читать какая-нибудь скучающая барышня, мечтающая о тайнах мироздания, но не готовая постичь их сложность.
