В мастерской было прохладно. Не той сырой, промозглой стужей, от которой ломит кости, — а приятной, ровной прохладой, какая бывает в старых каменных домах, где стены помнят вековую тень. Воздух казался чуть влажным, мягким, он обнимал, а не холодил. Здесь хотелось дышать глубоко. Здесь было тихо, уютно и спокойно.
Мастер взял в руки ком глины. Он лежал на деревянном столе, накрытый влажной тканью, — плотный, тяжелый, серый, с едва заметным синеватым отливом. Глина была выдержанная, вылежавшаяся. Она уже прошла через очистку, через грубое формирование. Теперь начиналось самое главное.
Мастер опустил ладони на ком. Он надавил — и глина подалась. Сначала с ленцой, с неохотой, будто спрашивая: «Кто ты? Зачем тревожишь?» Но руки Мастера уверенно мяли и давили, заставляя плотную массу двигаться, дышать, просыпаться. Комок ворочался под ладонями, менял форму, и с каждым нажатием наполнялся теплом. Не просто теплом рук — самой жизнью. Эта жизнь, эта сила перетекала в глину, и серая спящая масса начинала пробуждаться, отвечать. Она становилась податливой. Доверчивой. Живой.
Руки Мастера двигались неторопливо, но властно. Они закручивали ком в спираль — глина ложилась слоями, виток за витком, как ложатся галактики в пустоте, как время закручивает события, как всё сущее когда-то родилось из первого, главного вращения.
Мастер не думал об этом. Руки знали сами.
Когда ком стал ровным, теплым, единым — когда в нем не осталось ни каприза, ни пустоты, ни сопротивления, — Мастер удовлетворенно кивнул. Короткий, уверенный бросок, и глина с глухим, плотным шлепком легла ровно в центр гончарного круга. Так стрела попадает в цель, так истина пронзает заблуждение, так душа входит в тело.
Мастер опустил руки в таз с водой. Вода была приятно теплая, и это короткое мгновение — переход от живого тепла ладоней к влажной ласке — было последним порогом. Дальше начиналась работа.
Круг дернулся и запел, набирая ровные обороты.
На мгновение он оторвал взгляд от круга и оглядел мастерскую. Взгляд скользнул по стенам — высоким, уходящим куда-то в полумрак, где терялся потолок. Камень здесь был древним, неровным, кое-где тронутым зеленоватой патиной времени. Своды уходили ввысь, как в старых храмах, и в этом просторе было что-то одновременно величественное и уютное.
Вдоль стен, на широких деревянных полках, теснились сосуды. Их было много. Сотни. Тысячи? В полумраке трудно было разглядеть, но глаз угадывал ряды, уходящие в глубину. Кувшины, чаши, вазы — одни грубые и темные, другие тонкие и величественные, почти светящиеся изнутри. Каждый стоял на своем месте, и в каждом чувствовалась рука гения, каждый имел свою душу и характер, жил и был по-своему великолепен.
