Глава 1. Англия. Сент-Эндмундсбери.
29 октября 1646 г.
Я знала, что стану пеплом.
Не с сегодняшнего утра. Не с прошлой ночи, полной тревожных снов, где я бежала по лесу, а за мной гнались тени с лицами соседей.
Я знала это с тех пор, как бабушка, умирая, сжала мою руку своей высохшей, горячей ладонью и прошептала:
«Ты была первой, и будешь последней. Но не последней навсегда».
Мне было семь.
Я не понимала ее слов.
Я лишь чувствовала, как по щекам текут слезы, и видела, как тускнеют ее глаза — цвета спелой ежевики.
В комнате пахло сушеной лавандой, мазями и тишиной, которая бывает только перед вечным сном.
Она умерла, унося с собой шепот звезд и тайные знания наших кровей.
И ее слова ушли вглубь, как семя в холодную землю, чтобы прорасти позже.
Способности стали проявляться сразу после ее смерти. Сначала — испуганно, обрывками.
Я могла прикоснуться к больной овце — и почувствовать ее боль жгучей иглой в собственном боку.
Ветер начинал нашептывать мне не просто слова, а целые истории о людях, которых я никогда не видела.
А однажды, прикоснувшись к старому дубу на опушке, я ощутила на языке соленую пыль будущего — тот самый пепел, что сейчас застилает мне горло.
Но все изменилось после встречи с ним.
Я видела все пути. Все реки, что текут из источника нашего проклятия.
Не один.
Не «возможно так».
Все.
В одном мы бежали с Теоном. И через несколько месяцев он умирал у меня на руках, его тело разрываемого изнутри древним заклятьем.
В другом: Охота на ведьм, не лишившись своей главной цели, обрушивалась с удесятеренной яростью на других. Их бы жгли, топили, ломали на дыбе. Моих детей.
И только в одном, этом, где я стояла, привязанная к смоляному столбу, был шанс. Шанс, что моя громкая, добровольная жертва, мое признание в том, что я — источник и корень всего, заставит охотников поверить: главное зло уничтожено. Что остальные — просто бледные тени, не стоящие внимания. Я должна была отвлечь огонь на себя. Принять его всю боль, чтобы дать им, моим детям, время. Время спрятаться, время выжить, время дождаться того дня, когда мир станет иным.
Поэтому я шла сюда сама, как идет мать, приносящая себя в жертву за своих детей — с тяжелым, но твердым сердцем.
Меня вели по грязи площади. Веревки впивались в запястья, и я чувствовала каждое грубое волокно, каждый узел. Но это была не боль пленницы. Это было последнее, острое ощущение плоти, которую я добровольно отдавала огню.
Дождь моросил, и каждая капля на моем лице была как поцелуй прощания от этого мира. Я подняла лицо к небу, впитывая его влажную прохладу.
