Степь дышала предрассветным холодом, и туман, будто стадо бледных призраков, застыл в распадках меж курганов. Воздух был густ и звонок, пах полынью, перестоявшей травой и далёким дымом чужих костров. В этой звенящей тишине, где каждый шелест ковыля был слышен как стон, замерла дружина Ратибора. Два десятка воинов, облитых свинцовой росой, они вплавились в рельеф земли, став подобием ещё не остывших валунов. Их шлемы и кольчуги, посеревшие от влаги, не выдавали ни единым бликом затаившееся внутри железо.
Ратибор стоял впереди всех, опёршись ладонями на тяжёлый меч, воткнутый в землю. Он был недвижим, как идол, высеченный из единого куска плоти и дуба. Спит ли, бодрствует ли – не мог разглядеть ни один из дружинников. Лишь пронзительный взгляд серых очей, устремлённый на восток, туда, где небо начинало тлеть багровой полосой, выдавал в Богатыре живое существо. Внутри же тела, под грудой мускулов и покорной плоти, бушевало знакомое, тревожное пламя. Оно пока дремало, свернувшись клубком раскалённого змея в глубине чрева, и ждало своего часа.
Тело, ещё не тронутое проклятием, помнило каждую битву. Каждый шрам на груди и руках был строкой в кровавой летописи его жизни. Плечи богатыря, испещрённые белыми полосами старых ран, казалось, вобрали в себя всю тяжесть долгих переходов и ярость схваток. Тёмные волосы, собранные в кожаный ремешок на затылке, влажными прядями прилипли к вискам и мощной шее. Он был молод – едва перевалило за второй десяток зим, – но в его лице с резко очерченными скулами и твёрдым подбородком уже читалась не молодая удаль, а суровая, выстраданная решимость.
– Видят, – чуть слышно прошептал у плеча седой дружинник Сновид, не отрывая взгляда от тёмной линии горизонта.
Ратибор лишь кивнул, сжав рукоять меча так, что кожа перчаток затрещала. Из тумана, как из-под воды, начали всплывать тени. Сначала смутные, будто потревоженный ветром бурьян, потом всё чётче, обретая формы всадников на низкорослых, косматых лошадках. Степняки. Их было много, гораздо больше, чем дружинников. Они плыли беззвучно, будто сама Навь выпустила недругов на утренний ветер, и только теперь до слуха долетел приглушённый топот копыт, похожий на отдалённый гром.
Пламя внутри Ратибора дрогнуло и приподняло голову.
– Щиты! – голос, низкий и властный, разорвал тишину, не криком, а подобно удару топора по мёрзлому полену.
В едином порыве дружина встала, и тишину сменил лязг железа и глухой стук дерева, сбиваемого в стену. Но враг уже летел на них, обрушиваясь с косогора чёрной лавиной. Свист стрел, словно голоса невидимых злых духов, пронёсся над головами, и вот уже первые копья впились в щиты с сухим, щёлкающим звуком.
