Я сидел на колченогом, скрипучем табурете в углу заброшенной кухни на четвертом этаже стандартной панельной хрущевки. Окна здесь были наглухо, внахлест заколочены серыми, рассохшимися от степного зноя досками. Сквозь узкие, рваные щели между ними в комнату пробивался тусклый, мертвенный свет Высохшей Черты.
За окном, не умолкая ни на минуту, выл пронизывающий восточный ветер. Он швырял мелкую, едкую соляную крошку в ржавый карниз разбитого балкона. Звук этот напоминал шуршание миллионов мелких, голодных насекомых, ползающих по сухому железу. Обычному человеку этот шелест выел бы остатки разума за неделю, но для сталкеров Кантубека он давно стал привычным белым шумом.
В углу кухни, глухо и натужно кашляя копотью, дышала самодельная чугунная буржуйка. Она медленно пожирала обломки старого советского паркета, который я битый час сдирал фомкой в соседней разграбленной гостиной. На её раскаленной, покрытой бурыми пятнами окалины поверхности дребезжал закопченный жестяной котелок. В нем пузырилась серая, густая, похожая на обойный клейстер жижа — «Сытный порошок». Этот кустарный суррогат, который Док выдавал на блокпостах за бесценок, я заправил маленькой щепоткой «Черной соли». Буквально три кристалла этой аномальной дряни заставили всю грязь и тухлый мазутный осадок местной воды осесть на дно котелка плотной коркой, сделав жидкость хоть сколько-нибудь пригодной для питья. Горчило, пахло старой известью, но выбирать не приходилось. Желудок сводило от голода так, что пальцы подергивались.
Я терпеливо ждал, пока затворная рама моего старого АК-74 окончательно высохнет после тяжелой утренней вылазки к «Ржавой Эстакаде». Ствол автомата лежал у меня на коленях, обернутый в засаленный кусок брезента. Мой «Калаш» видел лучшие времена: деревянный приклад был иссечен глубокими царапинами, покрыт белесым соленым налетом и туго обмотан синей изолентой у самого основания, чтобы не треснул окончательно от отдачи. Ствольная коробка давно потеряла заводское воронение, обнажив тусклый, серый металл, изъеденный мелкими кавернами от агрессивной щелочной атмосферы Черты. Этот автомат был изношен, пули на пятидесяти метрах уже начинали «утюжить», но его затворный механизм работал четко, как советский лом.
Рядом со мной на столе, покрытом въевшейся соляной коркой, которую невозможно было соскрести даже ножом, лежала вскрытая жестяная баночка «Завтрака туриста». Легендарная перловка с фаршем 1986 года выпуска. Толстый слой белого пушечного сала на краях жести едва начал подтаивать от тепла буржуйки, распространяя по кухне густой, тяжелый запах консервированного жира. Это был королевский подарок от Угрюмого — матерый охотник расплатился со мной за то, что неделю назад я вытащил его за шкирку из гравитационной «Плеши» на солончаке. Чуть дальше, в тени перевернутого сушильного шкафа, желтела обертка от банки «Рогачевской» сгущенки. Настоящая, жидкое золото Черты, контрабанда из-за внешней границы. Её я берег на самый крайний случай — если ранят или прижмет лучевая гниль.
