В столице Вердандии, городе Истфелл, эльфийский скрипторий-библиотека в ту ночь была тиха и безмятежна. Высокие стеллажи, от пола до самого потолка, теснились рядами, плотно уставленные книгами — толстыми фолиантами в кожаных переплётах и тонкими томиками с пожелтевшими страницами. Ни лишнего предмета, ни отвлекающей детали: только книги, подобно самой тишине здесь была сложена из слов, ещё не прочитанных.
В полумраке мерцали огоньки свечей на высоких витых подсвечниках — их мягкий свет дрожал на корешках, выхватывая из темноты тиснёные буквы и потускневшие от времени узоры. Тонкие струйки воска стекали по подсвечникам, застывая неровными каплями. Воздух был прохладным, источая запах старой бумаги, воском и едва уловимой горечью сухих трав, которые были использованы в роли благовоний, купленные у торговцев на рынке.
Сквозь высокие стрельчатые окна открывался вид на Хребты Морвандара — заснеженные, острые, будто вырезанные изо льда. В вечерних сумерках горы казались безмолвными стражами, их вершины тонули в фиолетовой дымке, а склоны отливали стальным холодом. Снежные вихри кружились над перевалами, то и дело вздымая заснеженные склоны.
Всё здесь дышало покоем — тяжёлым, вековым, само время замедлило бег среди этих полок. И в этой тишине, плотной, как бархат, каждая книга хранила свою тайну, ожидая, когда чьято рука потянется за ней из темноты.
Но не в этот вечер…
Библиотека вспыхнула не постепенно, не с робкого язычка пламени, что ползёт по сухой древесине, — она взорвалась магическим огнём. Всё началось с одного угла, где тень легла чуть глубже, чем положено. И в следующий миг пламя рвануло вверх, жадно, без раздумий.
Сначала огонь схватил крайнюю полку — не лизнул, а именно схватил. Дерево, пропитанное пылью времен, вспыхнуло мгновенно, будто было не крепким видавшим свое время сильным дубом, а сухой соломой. Пламя взметнулось до самого потолка, и по балкам, по резным узорам, по тёмному дереву, побежали огненные ручейки. Они бежали быстро, слишком быстро, неестественно быстро, подгоняемые магией.
Стеллажи, тяжёлые, массивные, выстроенные рядами, как молчаливые стражи знаний, стали жертвами этого всепоглощающего голода. Огонь не тратил времени на медленное пожирание — он обрушивался на них целиком, обволакивая сразу несколько полок, превращая их в огненные колонны. Дерево трещало, стонало, лопалось, и этот звук был похож на крики, на тысячи голосов, которые пытались что-то сказать, но их заглушал рёв пламени.
Книги сгорали не просто как физическое свое проявление бумаги и кожи — они умирали. Листы, тонкие, пожелтевшие от времени, вспыхивали, едва касаясь огня, и за долю секунды превращались в пепел. Они не тлели, не дымились долго — они сгорали мгновенно, сама их суть была слишком хрупкой, чтобы выдержать этот агрессивный натиск. Корешки, обтянутые кожей, прошитые нитками, покрытые тиснением, вспыхивали ярким, почти синим пламенем, и на мгновение казалось, что в этом огне мелькают буквы, слова, целые фразы — казалось, книги пытались напоследок прошептать свои тайны, рассказать свои истории.
